Шестой

— Да ладно. Кто старое помянет, тому глаз вон. — А кто забудет, тому оба.

— Варфоломей! — Аристарх я. — Ты там бдительности не теряй. Бандитов увидишь, кричи. — Шутки мне ваши не нравятся, товарищ Павлик. — Банду разобьем, я тебе такую причёску сделаю, полный компресс! Это я тебе говорю. Жена ко всем ревновать будет. — Не будет. И слово мне ваше не нравится «компресс» . Буржуазное оно, не к лицу народной милиции. — Постой, постой, постой. Это как же так — компресс, и не к лицу? А куда же ещё? — Товарищ Павлик, вы меня не путайте, я за свои слова отвечаю. — Пантелеймон, с тобой светские разговоры вести... — Аристарх я! — Евлампий!

— Убьют вот тебя! — Лизавета, ты плакать не смей! Слезы есть проявление буржуазной мягкотелости. Вот!

— А ты? Не боишься? — Нет. В борьбе с врагами советской власти готов не щадить ни сил, ни жизни. — Ну и дурак... На чём мы остановились? — Да на том, что вы меня дураком обозвали по непонятной причине, товарищ начальник. — Объясняю. Мы с тобой, Лушков, силы свои, тем более жизнь щадить будем. А врагов наших щадить не будем. Ясно?

А как это у вас там называется, когда пальчиками по струнам, а?

— Расстрелял бы гада. — Правильно, к стенке надо было, вот и всё. — Судить его будут. — Для чего? Будто и так не ясно. — Судят не ДЛЯ чего, а ПОТОМУ что. — А они с нашими не церемонятся, между прочим. — Мы с тобой, Лушков, в государстве живём. А они — в банде. Вот и вся разница. Понял?