Так поют не все даже там, где ложь не успели изобрести Так поют не по годам, а по векам в одной горсти Так поют, потому что не могут не петь Как не могут не петь птицы
Она не играет в сильный пульс и слабый пол, Над ней бессильны инквизиция, огонь и кол, Ее каждое слово — прямой укол, Каждый взгляд разит. Ее священная матерь была Лилит. И то, что тебя пугает, ее манит. Она милует во сне, а наяву казнит, И явь желаннее сна.
Она странница всех народов и племен, Она странница всех известных времен, И тот, кто с ней рядом, должен быть умен, Если не хитер. Она бросает все сердца в общий костер, Любовь ее всесильна, гнев ее скор, В ней темная страсть и священный укор, Солнце и луна.
Я ещё не думала, не знала о том, Как будет мало — не врозь и не вдвоём. Когда же стало всё это остриём Кинжала, Ты уже не скажешь и не сделаешь больней, Меня прощая. В этом плавящем огне Сгорю, растаю; позабыла обо мне Летняя стая.
Он выглядит на сорок, ему двадцать пять, Он стоит всех своих неадекватных реакций. Он все на этом свете пожелал испытать, Когда ему было неполных семнадцать.
В его аду мгновения ползут как века, В его раю все ангелы как куклы похожи, Все, что под руку попало, все ушло с молотка, Вот-вот душа беспечная отправится тоже.
А, богу все равно, он не причем и давно, Он в самоувольнении от этого бреда. Взглянув на нас украдкой, он боромочет одно: «Я больше к вам, уродам, никогда ни на чем не приеду».