Когда тебе семнадцать, сорок пять — это глубокая старость.

Семнадцать плюс двенадцать — всего-навсего двадцать девять, а это, чёрт возьми, ещё не старость. Клеопатре было сорок восемь, когда Антоний ради неё отрекся от власти над миром.

Можно пережить одиночество в двадцать пять, можно и в сорок пять, но только, если тебя любили в пять.

Она выглядит на двадцать пять (когда молчит), рассказывает всем, что ей почти двадцать шесть, хотя месяц назад ей исполнилось двадцать три.