— Слушай, старлей. Я всё хотел спросить у кого-нибудь. Что вы со страной сделали? Это ж одуреть можно! Как можно так жить? Это ж не жизнь. Это... — Ожирели у тебя мозги. Ник МакКен. Американец... А страну мы вытянем. За уши, но вытянем. Но всю эту блоть* в бараний рог! Это я тебе обещаю. Живы будем, не помрём. — Это мой ротный так говорил. Живы будем, не помрём. — А ты где служил-то? — Под Кандагаром. — А в плен как попал? — А это не твое дело! Во всяком случае, не по трусости! Не обделывался, как некоторые! — Ну, ладно, ладно. Не кипятись. Верю. А чего ж ты, Коля, не вернулся-то? Видишь ведь, задыхаемся мы здесь в полном дерьме. Настоящих мужиков не хватает. — А у меня в Америке дом, работа жена. Родит скоро. Понимаешь. Это было для меня как заново родиться. — Жена, наверное, ждёт тебя?.. — Конечно, ждёт. Не надо сейчас об этом, лейтенант. На душе хреново. Мне много дадут? Или расстреляют? А, Вань? Ладно. Не буду портить вечер. Все проблемы завтра. — А самолет у тебя когда? Самолет твой когда? Не опоздаешь? — А что? — Я наших не сдаю, Коль. Поэтому лейтенант до сих пор. Ну, чего молчишь? Твой рейс объявили. Может, останешься? [объявление диспетчера: Со второго выхода заканчивается посадка на рейс 8768 от Москвы до Лос-Анжелеса.] — Знаешь, лейтенант. Снова всё похоже на сон. У меня вообще жизнь из таких вот снов. Детство — сон, детдом — сон, армия — сон, плен — тоже сон. Сейчас жизнь в Америке тоже кажется сном. Знаешь, как бывает? Вспоминаешь и сам не веришь. Как будто не с тобой это было. — Ну и ладно. Спи дальше. Ладно. Ну, двигай, двигай. Пока, шурави**. — Прощай.