Завернули божьи ангелы солнце за леса, небо темным одеялом укрыли. Глянули с неба часты звездочки — то угодники святые у божьего престола свечки держат, за грехи наши молятся. Месяц меж них дозором идет, как царь Давид с гуслями. Тихо в степи. Лишь ветер траву мимоходом гладит, да ночная птица пропащей душой стонет. В небе престол серебряный, там Богородица сидит, о мире человечьем печалуется. И несут ей волхвы небесные, как давно на земле, дары царские — тянут к престолу ларцы раскрытые да чаши полные, а сами слово сказать хотят — вот-вот из груди вырвется. И кликнули. Пали звезды наземь — зажглись ледяные огни по степи. Встали в траве дозорами мертвыми. Ринули волхвы чаши-ларцы — тридцать три горя пролили. Обернулася Богоматерь к земле языческим своим ликом. Прямо в душу глянула. Сжался Ванька у старой каменной бабы — застонал. Думал крестом себя осенить, да стылая рука не сложилася. А на него казали травы, над ним граяли птицы, по нему выли звери. Гул по степи про него катился — обличала земля, выдавала. Сорвался, заржав, с привязи конь. Умчался в степь, оставляя хозяина. Без звука да смысла шептал Ванька молитвы. А вся земля смотрела на него во тысячи глаз. Вся земля обличала его без голоса. Гады ползучие, звери рыскучие, птицы летучие. Пламя жгучее, ветры ревущие, реки текучие. И закрыл крещеный руками уши, сомкнул глаза, криком своим оградиться стараясь. И не слыхал уж языческих кличей, да изнутри самого его сказал кто-то: — Я за них умер. А ты — отрекся.