Вероятно, я чувствовал, что, когда моя жизнь уже была в руинах, единственный способ все контролировать — это писать. Я играл в Бога: решал, кто будет жить, кто умрет, кто будет счастлив, а кто несчастен. Писательство не давало мне сойти с ума.