Драган проморгался, отгоняя воспоминание. Но боль никуда не ушла. Много лет он задавался вопросами: зачем она это сделала, зачем сказала такое страшное… Он пытался утешить себя мыслями, что ей пришлось так поступить, чтобы не исполнилось горькое предзнаменование. Но с годами понял, что матушка могла просто не любить его. И те слова её, вероятно, были единственным честным признанием. Молчание отца только подтверждало горькие догадки. И, пусть старейшина никогда не показывал, Драган чувствовал его неприязнь к суженой. Кузнец вновь посмотрел на юную жрицу. После ухода матери всякий раз, когда Лада глядела на него, Драган видел её глаза. Не потому, что они похожи, а потому, что в них обеих он спрятал частичку себя и своей любви к ним. Несмотря на слова матери, Драгана всё равно влекло в дом пастуха, влекло к ней. Он яростно убеждал себя, что ненавидит её. Может, тогда Лада не будет ненавидеть в ответ? Драган был ребёнком. Глупым, ранимым, потерянным. Ему никто ничего не объяснил. Его выучили бояться любить. А потом это вошло в привычку.

Амулет, что Лада надела, тянул шею, обжигал кожу. Она знала, что он [Драган] заметил. Знала, что он всё понял. Взгляд кузнеца будто ласкал её, гладил по плечам, дотрагивался до кожи там, где висела верёвка украшения. Девушке вдруг почудилось, что это не кулон касается её груди, а душа Драгана свернулась на ней комочком. Греет и оберегает.

— Он был силён? — Ну, он умер с первого удара как и всё остальное, так что фиг его знает.

Мы не можем контролировать всё, что может случиться.