То, что вообще может быть сказано, должно быть сказано ясно; о том же, что сказать невозможно, следует молчать.

Рифма была искателем, инструментом магнитного поиска слов и понятий. Каждое слово было частью мира, оно откликалось на рифму, и весь мир проносился с быстротой какой-нибудь электронной машины. Все кричало: возьми меня. Нет, меня. Искать ничего не приходилось. Приходилось только отбрасывать.

Мир не только то, что вокруг нас, но по большой части то, что находится внутри мозга.

Когда весь мир говорит «невозможно», русский уже делает — потому что для него нет слова «нельзя», есть слово «надо»»…