В её жизни больше не было ничего правильного. Не было чёрного. Белого. Нужного. Верного. Было лишь только необходимое и ещё какое-то, что сложно описать, но что вертелось на кончике языка, как надоедливое прескевю. Что-то, что она не могла обличить в слова и называла интуицией. Но считала сумасшествием.
Что-то вроде заезженной фразы о том, что жизнь — это движение. Но нет. Жизнь — это исследование, это слишком необычное путешествие, чтобы отказываться от него так быстро.
Жизнь так часто поступала: издевалась, заставляя страдать, но только лишь затем, чтобы потом сбросить бомбу, которая создаст кратер, показав, что всё то, о чём ты переживал вчера, просто перестанет существовать, засыпанное золой от взрыва.
Он вообще ненавидел разговоры о прошлом. От них несло неизбежностью, грустью и отчаянием. Чем-то, что невозможно было вернуть, а это значит, что и думать об этом нечего.