Трудно прокормить одного бездеятельного человека, еще труднее прокормить целое семейство, но труднее всего содержать войско, проводящее время в праздности.
Вернувшись домой, он пробовал читать, но то, что было в книге, показалось ему таким чужим и неуместным, что он бросил ее посредине придаточного предложения. На него нашло то, что он называл «рассеянье воли». Он сидел не шевелясь перед столом и не мог решить, что ему делать: переменить ли положение тела, встать ли, чтобы пойти вымыть руки, отворить ли окно, за которым пасмурный день уже переходил в сумерки...
Работать я не умела и не любила. Любила сидеть под шелковицей и играть на мандолине. Отец качал головой: «Эту надо замуж за кочевого. Такие перевозят своих женщин с места на место и ничего, кроме детей, у них не просят».
Работать их бы могло подвигнуть осознание того, что все вокруг трудятся, и соответствующие муки совести. Но убрать это осознание, эту движущую силу – это всё равно, что столкнуть камешек со скалы. Обвал неизбежен.
Нужны какие-то идеальные, для нашей жизни совершенно необычные условия, чтобы болезнь стала действительно «случайностью», при настоящих же условиях болеют все: бедные болеют от нужды, богатые — от довольства, работающие — от напряжения, бездельники — от праздности; неосторожные — от неосторожности, осторожные — от осторожности. Во всех людях, с самых ранних лет гнездится разрушение, организм начинает разлагаться, даже не успев еще развиться.