С моей измученной душою Слился какой-то злобы яд, И непрерывной чередою В ней с своенравием кипят Тоска и желчь негодованья, В ней дух смирения истлел И ангел божий отлетел От недостойного созданья. <...> Где мир любви, в котором я Пил чашу наслаждений рая, В котором жизнь была моя, Как утро радостного мая?
В сердце нельзя проникнуть по железнодорожным путям, в его глубины нельзя спуститься через колодцы шахт. Нельзя читать в чужой душе́ с помощью микроскопа, которым пользуются натуралисты, и нельзя решить, виновен ли человек, выверяя его мысли теодоли́том.
Она извечна в нас, потребность эта - искать разгадки звёзд, сердец, планет, блуждающих в потемках где-то и вроде не дающих света... Но те, кто всё же видит этот свет, кто даль разгадывает острым глазом, в ком умная душа, в ком добрый разум, - они и есть наш рост, размах, разбег, они и говорят, что Человек не для убийства и страданья стоит на пьедестале мирозданья.
Дворник у сточной канавы сгребает опавшие листья И возводит из них внушительный холм братской могилы, Где покоятся листья со всех платанов, Аккуратно расставленных по небу. В шуршанье метлы сквозит необъятность пространства, И душа пытается подражать эху. <...> Шаги всё дальше, дальше от меня, Их стук стихает где-то в дебрях Леса... Кричать не имеет смысла, Всё равно ничего не слышно, Кроме жалоб Земли. Она ощупывает вдали, За миллион лье отсюда, Свои реки, горы, снега И следит, чтоб огонь не погас, На котором варится будущее, Дожидаясь, когда пробьет его час.
Никто не умел так, как Самюэл, успокоить бьющуюся в истерике женщину или до слёз напуганного ребёнка. Потому что речь его была ласкова, а душа нежна. От него веяло чистотой — в чистоте он держал и своё тело, и мысли.
Но я воспылал любовью к блистающему чуду — человеческой душе. Она прекрасна, единственна во Вселенной. Она вечноранима, но неистребима, ибо «ты можешь господствовать».
Священник наш с большим искусством Нам проповедовал с амвона Про многомудрого Платона, Учившего любовным чувствам. Он только душу обожал, А в ней лишь то, что благородно.
Вся любовь, как вода, каждый берёт из неё сколько может зачерпнуть своим ведром. К воде приходят с ведром, к любви — с душой. Бывают и вёдра побольше и поменьше, а уж души! Вот оттого всё по-разному и понимают любовь, что каждый вмещает в себя сколько-то и о своём говорит. Я же, мои друзья, хочу вам говорить о всей любви, как будто я пришёл на берег океана. Так вот отчего все бывают так глупы, когда говорят о любви: это оттого, что о любви говорят они лишь в меру своего опыта. Речь идет об океане, а они говорят каждый только о том, что мог он зачерпнуть своей личной посудиной. Выхожу, друзья мои, на берег, бросаю своё личное ведерышко в океан, складываю руки на груди своей, как складывал в детстве своем на молитве, и перед всем океаном, горящим в вечерних лучах, по-детски шепчу о своём личном.
Тихое счастье. Нежность и страсть в твоих движениях. Голубые глаза, полные внимания и любви. Неизвестное мне до этого чувство, Словно я — окрыленный дух, Стремящийся к небесам, Но не выпускающий тебя из своих объятий. Две души, Две родственные души, Две части одного целого Соприкасаются на наших губах И создают то самое, Невероятное и прекрасное, К которому мы все эти годы стремились: Настоящую любовь. Мое единственное желание - Связать наши души между собой также крепко, Как ты обнимаешь меня в порыве чувств.