Клянусь я душой, где к ней лишь чувство живо. Клянусь я головой, где власть ее крепка. Клянусь я мигом тем, как был я всем на диво - В одной руке бокал, в другой — ее рука.
– Я – это ты, – повторила она очень тихо, словно про себя. – Освобождение! – Она положила руки на цветы. Отрешенно повторила еще раз: – Освобождение! Да, ты не умер. Ты живешь… я – это ты… ты живешь во мне, в мире, в природе, в космосе… Мы вечно будем едины: я – это ты!..
Дай мне любви, презренья дай - Дай насладиться полнотой. Мне надо жизни через край - В любви невыносим покой! Огонь и лед — одно из двух! Чрезмерное волнует дух. <...> О, дай упиться полнотой - Душе невыносим покой.
Как душу удержать мне, чтоб она, с тобой расставшись, встречи не искала? О если бы, забытая, одна, она в дремучем сумраке лежала, запрятанная мной в тайник такой, куда б ничто твоё не проникало!
Вот наш сарай, а за сараем груша, — На выгоне привязана коза. Но лишь глаза повернутые в душу, И есть, наверно, зрячие глаза. Они и есть глаза на самом деле, В них затаилась искорка вины. Понятно им, как в нашем темном теле И небо и земля размещены. Притом совсем не в атласных масштабах - Во весь размах и хаос бытия! Меня трясет на всех земных ухабах Под тонкой, крышей моего жилья.
Ты знаешь, Дубовей, если я когда-нибудь стану князем, то первым же указом прикажу рубить на месте голову каждому, кто посмеет учить людей счастью. И разрывать лошадьми того, кто призовет за счастье бороться. — Почему? — Потому, что счастье, это не… — Олег потер пальцами. — Это не что-то ощутимое. Это не то, что можно пощупать или измерить. Счастье — это состояние души. Разве можно бороться за чужое состояние души? Души можно или беречь — любые, или уничтожать — вместе с их носителями.
Океаном пурпурным бунтует внутри, Дикой птицею рвётся наружу из тесного плена То, что вмещает в себя миллионы вселенных, То, что плачет, смеётся и хочет свободно парить.