...все неважно и мимолетно, кроме любви. Ведь именно это чувство – начало всего: рождения ребенка, возведения дома, исцеления от болезни, создания музыки и даже появления на столе черничного пирога.
— Прости. — Ты не виноват, — тихий голос звучал куда-то в броню, — просто если я начну рассказывать вам всем или даже только тебе о своей жизни, вы, ты, посчитаете, что я сошла с ума. — Да что же там такого? — вопросительно взглянул на рыжую макушку Гаррус. — Там полнейшее сумасшествие, — Эл подняла голову и попыталась улыбнуться. — А по-твоему я слишком нормальный? — По-моему ты слишком любопытный. — А, по-моему, Вы, мисс Кеннеди, слишком упрямы. — Всему своё время, Вакариан, всему своё время. — То есть я заслужу услышать хоть часть истории жизни очаровательной, немного безумной, рыжей снайперши? — Возможно, — Элис улыбнулась. Гаррус вздохнул, возможно с облегчением. — Но ты останешься, — Гаррус сделал паузу, — и это не обсуждается. Элис тяжело вздохнула: — Хорошо, в этот раз я сдамся. Ты переубедил меня, турианец, — девушка встала на носочки и еле дотягиваясь аккуратно поцеловала турианца в щеку. Гаррус от неожиданности дернул мандибулами, но прижал рыжеволосую бунтарку ближе к себе. — И когда ты рискуешь собой, думай, что не всем в этой жизни на тебя плевать. Элис что-то хотела возразить, но крепкие объятия турианца лишали девушку дара речи. Гаррус улыбнулся.
Они хотели бы нас обобрать, но никак одного не учтут - Никакие суды и законы у нас не отсудят любовь и мечту! Они хотели бы нас запугать, сломить и окутать отчаянием, Но любое отчаяние лишь укрепляет сердечную мышцу ночами!
Когда принесли ужин, Росс почти ничего не ел. — Ты не голоден? — Просто устал. Устал говорить, устал спорить, устал задавать вопросы и ездить верхом. — Съешь хоть что-нибудь. — Нет, — сказал Росс, — я хочу только тебя.
Книжные полки у них стояли пустые, и скрипку они продали, но в воздухе все равно витало что-то мелкобуржуазное. Потом я поняла: просто ее родители очень любили друг друга.
Даль, скалистая дорога. У меня друзей так много — И родной мне всякий друг: Каждому скажу я шукр, Каждому скажу — тода, Шноракалутюн, хвала И рахмат, и не беда — Есть за что сказать всегда. Все, кто рядышком с тобою, Учат сердце непокою. И таким должно быть сердце, Ежели оно живое.
I have to say goodbye, one day I'll say hello I'll never say goodbye again, I'll never let you go I keep moving down this long lonely road I can't wait to hold you when you open up that door