Вероятно, все, бывающие у себя дома в семействе на каникулах, переживали такое же состояние: неделя — еще ничего, тебе рады и за тобою ухаживают; но переходишь этот предел, и пыл домашних остывает, в конце концов им становится все равно, существуешь ты или нет: с тобою начинают обращаться уже кое как.
Я верю, что с возрастом человек становится другим, и я не исключение. Моя нынешняя жизнь и моя игра формируют отношение ко мне со стороны болельщиков и простых обывателей.
Достигнешь ли ты того, к чему стремишься, или не достигнешь, будешь ли ты счастлив или не будешь, мир, в сущности говоря, к твоей судьбе вполне равнодушен, он готов обойтись без тебя. Кто на это обижается, тому ничем нельзя помочь.
Спокойно или их успокоили насильно, запугали как овечку и они оцепенели от страха? <...> Знаешь, я не могу смотреть, когда человека за яйца хватают, держат, одновременно в глаза так заглядывают и интеллигентно спрашивают: ну, как, гм..., нормально? А он корчится от боли и отвечает: да-да, ничего....
Все, что порождено обществом, порождено законами общества, а значит, закономерно, а значит, в строгом смысле не может быть разделено на плохое и хорошее. Все социальные проявления на плохое и хорошее делим МЫ, – тоже управляясь при этом какими-то общественными законами. (Именно поэтому то, что хорошо в девятнадцатом веке, достойно всяческого осуждения в двадцать первом. Безоглядное чинопочитание, например. Или, скажем, слепое выполнение приказов.)