Цитаты про прямолинейность

Прямая линия хва́лится прямотою, В прогрессе без границ вперёд всегда устремлена, Обманутая ложною природы простотою, Не знает в гордости слепой, что на круги своя приходит и она.

Я предпочитаю держать на языке все то же, что и на уме.

— Твои родители погибли? Или они тебя бросили? — Вы очень прямой человек, да? — Однако, каким бы ни было твое прошлое, это не меняет того факта, что ты здесь и сейчас.

И не близкий путь прямым может быть, и извилистый путь коротким может оказаться.

Вы сейчас, как на приеме у венеролога, — слишком издалека начинаете.

Понимаю, что ты чувствуешь, но все люди разные. Есть те вроде тебя, которые не скрывают свою прямоту, и те кто просто верят и стараются свести концы с концами, но у всех есть нечто общее. Они все переживают за командира и Алисию.

Я не хочу показаться грубым, просто... я просто говорю честно.

Демельза всегда предпочитала прямое выяснение отношений мучительным горьким подозрениям.

Урд обладал тем, что отсутствовало у большинства остальных членов внутреннего круга. Прямотой. Он называл вещи своими именами, не упаковывая их в слова, которые меняли их смысл до неузнаваемости и лишали содержания.

У меня тот вид мимического аутизма, когда все мысли отражаются на лице.

— Дорогая мисс Элизабет. Мои ухаживания слишком очевидны, чтобы их не заметить. Почти сразу, как я вошёл в этот дом, я понял, что именно Вам суждено стать моей будущей супругой. Но прежде, чем дать волю своим пламенным чувствам, позвольте я изложу Вам мотивы этого шага. Во-первых, служитель церкви должен быть примером своей пастве, в том числе и в семейных делах. Во-вторых, я совершенно убеждён, что брак сделает меня счастливым. И в-третьих — это угодно и моей глубокоуважаемой патронессе леди Кэтрин, чей совет я исполняю. Я выбрал своей целью Лонгбурн, ибо решил искать супругу в доме, который должен по наследству перейти ко мне. И такой союз, я уверен, устроил бы всех. И теперь не остаётся ничего другого, кроме того, чтобы в самых вдохновенных выражениях заверить Вас в силе своих чувств. — Мистер Коллинз! — И заметить, что с моих уст не сорвётся упрёка по поводу отсутствия у Вас приданого. — Вы торопитесь, сэр! Я ведь ещё не дала Вам ответа! — Добавлю, что леди Кэтрин непременно одобрит мой выбор, когда я расскажу ей о вашей скромности, бережливости и прочих достоинствах в самом выгодном свете. — Сэр, я чрезвычайно польщена вашим предложением, но мне придётся его отклонить. — Я знаю, леди стремятся скрыть свою подлинную радость. — Мистер Коллинз, я говорю совершенно серьёзно! Вы не будете моим супругом! Я убеждена, что мы не способны дать друг другу счастье. — Утешаю себя тем, кузина, что ваш отказ — не более, чем проявление деликатности. Вам следует принять во внимание тот факт, что ваши многочисленные и очевидные достоинства могут и не привлечь внимание других претендентов. — Мистер Коллинз! — Посему я прихожу к выводу, что своей неуверенностью Вы стремитесь больше меня воспламенить. — Сэр! — Что, как известно, свойственно изысканным дамам. — Сэр! Я не отношусь к тем дамам, которые изводят почтенных господ. Прошу услышать меня! Я не стану вашей женой!

В то самое время, как описанное происходило в тюрьме, Иоанн сидел в своем тереме, мрачный и недовольный. Незнакомое ему чувство мало-помалу им овладело. Чувство это было невольное уважение к Серебряному, которого смелые поступки возмущали его самодержавное сердце, а между тем не подходили под собственные его понятия об измене. Доселе Иоанн встречал или явное своеволие, как в боярах, омрачавших своими раздорами время его малолетства, или гордое непокорство, как в Курбском, или же рабскую низкопоклонность, как во всех окружавших его в настоящее время. Но Серебряный не принадлежал ни к одному из этих разрядов. Он разделял убеждения своего века в божественной неприкосновенности прав Иоанна; он умственно подчинялся этим убеждениям и, более привыкший действовать, чем мыслить, никогда не выходил преднамеренно из повиновения царю, которого считал представителем божией воли на земле. Но несмотря на это, каждый раз, когда он сталкивался с явною несправедливостью, душа его вскипала негодованием, и врожденная прямота брала верх над правилами, принятыми на веру. Он тогда, сам себе на удивление и почти бессознательно, действовал наперекор этим правилам, и на деле выходило совсем не то, что они ему предписывали. Эта благородная непоследовательность противоречила всем понятиям Иоанна о людях и приводила в замешательство его знание человеческого сердца. Откровенность Серебряного, его неподкупное прямодушие и неспособность преследовать личные выгоды были очевидны для самого Иоанна. Он понимал, что Серебряный его не обманет, что можно на него вернее положиться, чем на кого-либо из присяжных опричников, и ему приходило желание приблизить его к себе и сделать из него свое орудие; но вместе с тем он чувствовал, что орудие это, само по себе надежное, может неожиданно ускользнуть из рук его, и при одной мысли о такой возможности расположение его к Серебряному обращалось в ненависть.