— Ну и что это? Что это за народное творчество? — Эх ты, серость! Это индейская национальная народная изба. «Фиг-Вам» называется! — Дожили! Мы его, можно сказать, на помойке нашли, отмыли, очистили от очисток, а он нам тут фигвамы рисует...
Как это удобно, когда можно оправдывать пьянство, отсутствие вкуса, беспорядок на столе, грязную посуду, постоянные опоздания и пошлые шутки, тем, что ты творческая личность.
— Он хочет изучить мои творческие методы. — То есть посмотреть, как ты тянешь до последней секунды... — А потом строчишь целые тома в панике и кофеиновой горячке?
— А почему ты никогда не выносишь мусор? — Я оставляю это тебе. Ты ведь музыкант и тебе положено страдать и мучаться. А я бездарность. Мне мучения не к чему. — Да ну. Когда ты в последний раз мучался? — В 6 часов вечера, когда на работу вставал!
Меня бесят рэперы. Меня бесит, почему они описывают свое творчество вместо того, чтобы творить? Я покупаю альбом, слушаю, а там что-то типа: «Мои рифмы острые как бритвы, мои мысли, глубокие, как Марианская впадина». Я сижу и думаю: «Ну так, прочитай эти мысли, желательно с этими рифмами, что ты мне описываешь?». Как будто бесконечный анонс творчества, без самого творчества. Прикиньте, если бы Репин не рисовал бы свои картины, а писал бы на холсте: «У меня такие картины, все телочки земского уезда просто ссутся от них!». Или Пушкин писал бы так стихи. Написал бы сказку о царе Салтане: «Хочешь верь, а хочешь нет, этот стих на двести лет! Там про одного Гвидона, про комара, про остров, и прикинь, братишка, эта тема вся в стихах».
Мартин был упоен своей победой, до такой степени упоен, что, вспомнив о пятнадцати долларах, которые ему должен был «Шершень» за «Пери и жемчуг», решил незамедлительно взыскать и этот долг. Но в редакции «Шершня» сидели какие-то гладко выбритые молодые люди, сущие разбойники, которые, видно, привыкли грабить всех и каждого, в том числе и друг друга. Мартин, правда, успел поломать кое-что из мебели, но в конце концов редактор (в студенческие годы бравший призы по атлетике) с помощью управляющего делами, агента по сбору объявлений и швейцара выставил Мартина за дверь и даже помог ему очень быстро спуститься с лестницы. – Заходите, мистер Иден, всегда рады вас видеть! – весело кричали ему вдогонку. Мартин поднялся с земли, тоже улыбаясь. – Фу, – пробормотал он. – Ну и молодцы, ребята! <…> В ответ снова послышался хохот. – Нужно вам сказать, мистер Иден, – сказал редактор «Шершня», – что для поэта вы недурно умеете постоять за себя. <…> А знаете что, не выпить ли нам в честь этого? Разумеется, не в честь поврежденной шеи, а в честь нашего знакомства. – Я побежден – стало быть, надо соглашаться, – ответил Мартин.
– Почему вас не привлекает возможность создать что-то необычное? Вы же талантливый человек, вам должно быть интересно работать с новыми формами! – Во-первых, не талантливый, а гениальный. А во-вторых, я знаю все эти ваши формы. 150х150х150. Вы знаете, это в баре три раза по 150 – это прекрасно, но только не в одежде.
О! А это что такое? – Лора на секунду перестала ворчать и притормозила у прилавка с пёстрой тканью и подписью «платки». – Кто-то распродаёт свои старые трусы? Ах, да, это теперь называется хендмейд!