Это чаепитие — точно прореха в плотной ткани обычая, которая ненадолго обнажила канву бытия и которую мы залатаем с таким же удовольствием, с каким проделали; точно магические скобки, выносящие сердце из грудной клетки в самую душу; точно крохотное, но животворящее семя вечности, проникшее во время. Во внешнем мире то шум и рев, то сон и тишь, бушуют войны, суетятся и умирают люди, одни нации гибнут, другие приходят им на смену, чтобы в свой черед тоже сгинуть, а посреди этой оглушительной круговерти, этих взрывов и всплесков, на фоне вселенского движения, воспламенения, крушения и возрождения бьется жилка человеческой жизни. Так выпьем же чашечку чая.
— Я хочу ее увидеть, но я не хочу ее разочаровать. Как это вообще, когда любишь кого-то? — Ну не знаю, ты даришь цветы, ты говоришь, что ты изменился, что ты был болван, понимаешь? — Да, цветы это неплохо. Правда, обязательно говорить, что я был болваном? — Да нет, не обязательно болваном, ты можешь говорить, что ты был ничтожеством, дерьмом, кретином, свиньей... — А, ясно, у меня есть целый список, спасибо!
— Как ты можешь оставить меня? Неужели для тебя нет ничего важнее мести? — Это все, что у меня есть, Мишель. Больше во мне ничего нет, поэтому я такой... — Брэндон, у тебя была я! Как бы тяжело ни было, я была с тобой. — Я потерял тебя ещё тогда, когда оставил вас... Я потерял тебя тогда, когда отпустил после той ночи... Тогда, когда рассказал всем о нас и повёл себя, как полный эгоист. Ты бы не простила меня, даже если бы хотела.
Раньше мне приходилось изо всех сил заставлять себя не думать о матери; теперь это было поразительно легко. Словно я переступила невидимую черту, и открытая рана зажила. Остался след, зарубцевавшаяся ткань, как у людей, которым восстанавливают изуродованное лицо после аварии и несчастного случая, и они могут потрогать шрам, не испытывая обжигающей боли.
— Нет, Стелла очень красивая, натуральная блондинка, то, что ты хочешь, но я все-таки обнаружил, что она прятала лекарства по всей квартире. Как ты думаешь — я в отчаянии, у меня это вызывает беспокойство. — А попытка самоубийства из-за блюда с выпечкой, у тебя не вызвала беспокойства? — Нет.
Я давно понял: не так важно принять наилучшее решение; главное, как правило, принять хоть какое-нибудь решение, но быстро, по крайней мере на государственной службе.
С одной стороны – сотни миллионов жителей развитых стран; у них есть все, чего ни пожелают, за исключением одного: сексуального удовлетворения; они его ищут, ищут, не находят и оттого несчастны донельзя. С другой стороны – миллиарды людей, у которых нет ничего; они голодают, умирают молодыми, живут в антисанитарных условиях, им нечего продать, кроме своего тела и своей неиспорченной сексуальности. Чего же тут непонятного, это ясно как день: идеальные условия для обмена. Деньги на этом можно делать немыслимые: что там информатика, биотехнологии, средства массовой информации – тут ни один сектор экономики не идет в сравнение.