12 цитат персонажа «Николай Васильевич Гоголь», которые захочется сохранить

Ниже 12 цитат персонажа «Николай Васильевич Гоголь»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Без живой души человеческой погибнет земля. Пусть в мире будут живые, а не мёртвые души!

   Без живой души человеческой погибнет земля. Пусть в мире будут живые, а не мёртвые души!
2. «

   Кому какое дело, что кума с кумом сидела?

   Кому какое дело, что кума с кумом сидела?
3. «

   Странно, что наши комики никак не могут обойтись без правительства. Без него у нас не развяжется ни одна драма.

   Странно, что наши комики никак не могут обойтись без правительства. Без него у нас не развяжется ни одна драма.

   — Михаил Булгаков · книга
4. «

   — Вы хорошо стреляете. — Я служил на Кавказе. Там по-другому стрелять не положено.

   — Вы хорошо стреляете. — Я служил на Кавказе. Там по-другому стрелять не положено.

   — Николай Васильевич Гоголь · фильм
5. «

   — Да выживет каждый из нас, несмотря ни на что. — А это из какого евангелия? — Из евангелия от Хомы Брута...

   — Да выживет каждый из нас, несмотря ни на что. — А это из какого евангелия? — Из евангелия от Хомы Брута...

   — Николай Васильевич Гоголь · фильм
6. «

   — Ты поможешь мне? — Я могу лишь направить тебя. Всё остальное ты должен сделать сам.

   — Ты поможешь мне? — Я могу лишь направить тебя. Всё остальное ты должен сделать сам.

   — Николай Васильевич Гоголь · фильм
7. «

   — У нас платонические отношения, мы... мы друзья. — Барин, я не рассказывал, сколько по России-матушке детей моих бегает от этих платонических отношений? На три деревни хватит.

   — У нас платонические отношения, мы... мы друзья. — Барин, я не рассказывал, сколько по России-матушке детей моих бегает от этих платонических отношений? На три деревни хватит.

   — Яким Нимченко (слуга Гоголя) · фильм
8. «

   Ландражен несколько раз порывался остановить школьника и наконец топнул ногой и громко крикнул: — Eh bien, Яновский! Точно речь шла не о нем, Гоголь с видом недоумения огляделся по сторонам: кого, дескать, это разумеет профессор. — Гоголь-Яновский! — повторил тот. — Что вы, оглохли или забыли свою фамилию? — Так это вы меня называли Яновским? — с наивным удивлением спросил школьник и неспешно приподнялся. — А то кого же? — Родовая моя фамилия — Гоголь, а Яновский — только так, приставка: ее поляки выдумали. Молодой профессор чуть-чуть улыбнулся. — Но сосед ваш, Риттер, например, откликается и на такие приставки, — сказал он. — Сколько мне известно, он простой остзейский фон, а вы величаете его и бароном. — О, у него, как у милого ребеночка, этих ласкательных имен хоть отбавляй: барончик Доримончик, фон-Фонтик-Купидончик, Мишель-Дюсенька, Хопцики... А у испанцев он величался бы Дон-Мигуэль-Перец-Аликанте-Малага-Херес-де-ла-Фронтера-Экстра-ма-дура-дель-Азинос-комплетос.

   Ландражен несколько раз порывался остановить школьника и наконец топнул ногой и громко крикнул: — Eh bien, Яновский! Точно речь шла не о нем, Гоголь с видом недоумения огляделся по сторонам: кого, дескать, это разумеет профессор. — Гоголь-Яновский! — повторил тот. — Что вы, оглохли или забыли свою фамилию? — Так это вы меня называли Яновским? — с наивным удивлением спросил школьник и неспешно приподнялся. — А то кого же? — Родовая моя фамилия — Гоголь, а Яновский — только так, приставка: ее поляки выдумали. Молодой профессор чуть-чуть улыбнулся. — Но сосед ваш, Риттер, например, откликается и на такие приставки, — сказал он. — Сколько мне известно, он простой остзейский фон, а вы величаете его и бароном. — О, у него, как у милого ребеночка, этих ласкательных имен хоть отбавляй: барончик Доримончик, фон-Фонтик-Купидончик, Мишель-Дюсенька, Хопцики... А у испанцев он величался бы Дон-Мигуэль-Перец-Аликанте-Малага-Херес-де-ла-Фронтера-Экстра-ма-дура-дель-Азинос-комплетос.

   — Василий Петрович Авенариус · книга
9. «

   — Вы что это, Риттер, закусывать изволите? — окликнул его вдруг профессор. <...> На оклик профессора Риттер проворно вынул изо рта свою жвачку и привстал с места. — Я ничего, Иван Яковлевич. — Слышали вы, что я сейчас объяснял? — Слышал-с. — Так повторите. Риттер безмолвствовал. — Вы, может быть, и слышали, да не слушали. Покажите-ка сюда вашу тетрадку. — Я, Иван Яковлевич, забыл ее в музее. «Музеями» назывались рабочие залы пансионеров, где они готовили уроки к следующему дню, и помещались вместе с классными комнатами но втором этаже гимназического здания. — Эта забывчивость у нас просто хроническая, — заметил Ландражен. — Ну что, если бы все вы, двести человек, забывали этак свои тетради? — А вот сейчас высчитаем, что бы из сего вышло, — сказал Гоголь и стал как бы считать по пальцам: — По четыре урока в день, это составило бы на двести человек восемсот тетрадей, а в год восемсот, помноженные на триста шестьдесят пять или, для краткости, на триста, — двести сорок тысяч! Легко сказать: проверить двести сорок тысяч тетрадей! Лучше уж прямо в гроб ложись и помирай.

   — Вы что это, Риттер, закусывать изволите? — окликнул его вдруг профессор. <...> На оклик профессора Риттер проворно вынул изо рта свою жвачку и привстал с места. — Я ничего, Иван Яковлевич. — Слышали вы, что я сейчас объяснял? — Слышал-с. — Так повторите. Риттер безмолвствовал. — Вы, может быть, и слышали, да не слушали. Покажите-ка сюда вашу тетрадку. — Я, Иван Яковлевич, забыл ее в музее. «Музеями» назывались рабочие залы пансионеров, где они готовили уроки к следующему дню, и помещались вместе с классными комнатами но втором этаже гимназического здания. — Эта забывчивость у нас просто хроническая, — заметил Ландражен. — Ну что, если бы все вы, двести человек, забывали этак свои тетради? — А вот сейчас высчитаем, что бы из сего вышло, — сказал Гоголь и стал как бы считать по пальцам: — По четыре урока в день, это составило бы на двести человек восемсот тетрадей, а в год восемсот, помноженные на триста шестьдесят пять или, для краткости, на триста, — двести сорок тысяч! Легко сказать: проверить двести сорок тысяч тетрадей! Лучше уж прямо в гроб ложись и помирай.

   — Василий Петрович Авенариус · книга
10. «

    Будто прикованный, уничтожив окружающее, не слыша, не внимая, не помня ничего, пожираю я твои страницы, дивный поэт!

    Будто прикованный, уничтожив окружающее, не слыша, не внимая, не помня ничего, пожираю я твои страницы, дивный поэт!

    — Виктор Кунин · книга
11. «

    — Вы вместо того, чтобы служить, идиллии пишете. Потом ждёте, пока эти критики начнут вас ругать, и плачете, как баба, и жгёте книги за ваши же деньги. У всех баре как баре, а у меня... — Яким... Я тебя крымским татарам продам — они таким, как ты, язык отрезают. Продам, а потом выкуплю, только без языка, понял? — Угу. Только не получится у вас меня выкупить обратно-то, потому что у вас денег не будет — вы все их на свои книги потратите.

    — Вы вместо того, чтобы служить, идиллии пишете. Потом ждёте, пока эти критики начнут вас ругать, и плачете, как баба, и жгёте книги за ваши же деньги. У всех баре как баре, а у меня... — Яким... Я тебя крымским татарам продам — они таким, как ты, язык отрезают. Продам, а потом выкуплю, только без языка, понял? — Угу. Только не получится у вас меня выкупить обратно-то, потому что у вас денег не будет — вы все их на свои книги потратите.

    — Яким Нимченко (слуга Гоголя) · фильм
12. «

    — Да что он тебе сделал, скажи, пожалуйста? — Что сделала ласточка стрелку, который бьёт её на лету? Я стреляю ласточек тоже не из-за них самих, а чтобы проверить меткость своего глаза. — Ну, и какую пулю ты отлил на эту ласточку? Мне-то, другу, можешь, кажется, поверить. — А молчать ты умеешь? — Умею. Гоголь потрепал любопытствующего по плечу и лукаво подмигнул одним глазом: — Хорошо, брат, делаешь. И я тоже умею.

    — Да что он тебе сделал, скажи, пожалуйста? — Что сделала ласточка стрелку, который бьёт её на лету? Я стреляю ласточек тоже не из-за них самих, а чтобы проверить меткость своего глаза. — Ну, и какую пулю ты отлил на эту ласточку? Мне-то, другу, можешь, кажется, поверить. — А молчать ты умеешь? — Умею. Гоголь потрепал любопытствующего по плечу и лукаво подмигнул одним глазом: — Хорошо, брат, делаешь. И я тоже умею.

    — Василий Петрович Авенариус · книга