«Василий Позднышев» в 21 цитата

Ниже 21 цитата персонажа «Василий Позднышев»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Женщины устроили из себя такое орудие воздействия на чувственность, что мужчина не может спокойно обращаться с женщиной. <...> Отчего азартная игра запрещена, а женщины в проституточных, вызывающих чувственность нарядах не запрещены? Они опаснее в тысячу раз!

   Женщины устроили из себя такое орудие воздействия на чувственность, что мужчина не может спокойно обращаться с женщиной. <...> Отчего азартная игра запрещена, а женщины в проституточных, вызывающих чувственность нарядах не запрещены? Они опаснее в тысячу раз!

   — Лев Николаевич Толстой · книга
2. «

   У нас люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совокупления, и других приятных для себя удовольствий и бытовых удобств. Вот тогда и случается или обман, или насилие. Ну когда обман, то это легче переносится. Муж и жена обманывают людей, что они в единобрачии, а живут в многоженстве и в многомужестве. Это скверно, но это ещё идёт. Но когда, как это чаще всего бывает, муж и жена дали внешнее обязательство жить всю жизнь вместе, а со второго месяца начинают ненавидеть друг друга, втайне мечтают разойтись, но живут, вот тогда и случается тот страшный ад, от которого спиваются, стреляются, убивают себя и друг друга.

   У нас люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совокупления, и других приятных для себя удовольствий и бытовых удобств. Вот тогда и случается или обман, или насилие. Ну когда обман, то это легче переносится. Муж и жена обманывают людей, что они в единобрачии, а живут в многоженстве и в многомужестве. Это скверно, но это ещё идёт. Но когда, как это чаще всего бывает, муж и жена дали внешнее обязательство жить всю жизнь вместе, а со второго месяца начинают ненавидеть друг друга, втайне мечтают разойтись, но живут, вот тогда и случается тот страшный ад, от которого спиваются, стреляются, убивают себя и друг друга.

   — Крейцерова соната · фильм
3. «

   Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду. Узды не было никакой, как нет никакой у 0,99 наших женщин.

   Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду. Узды не было никакой, как нет никакой у 0,99 наших женщин.

   — Лев Николаевич Толстой · книга
4. «

   Истинный, худший, низкий разврат состоит в освобождении себя от нравственного отношения к женщине, с которой входишь в физическое общение.

   Истинный, худший, низкий разврат состоит в освобождении себя от нравственного отношения к женщине, с которой входишь в физическое общение.

   — Крейцерова соната · фильм
5. «

   Я взглянул на детей, на её с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека. И так ничтожно мне показалось всё то, что оскорбляло меня, — вся моя ревность, и так значительно то, что я сделал, что я хотел припасть лицом к её руке и сказать: «Прости!» — но не смел.

   Я взглянул на детей, на её с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека. И так ничтожно мне показалось всё то, что оскорбляло меня, — вся моя ревность, и так значительно то, что я сделал, что я хотел припасть лицом к её руке и сказать: «Прости!» — но не смел.

   — Лев Николаевич Толстой · книга
6. «

   Человек употребляет всё, употребляет неустанно, не воздержанно, неудержимо. Животное насыщается. Животное, зверь знает воздержание, а человек никогда. Он ненасытен, не воздержан во всём, и в этом его погибель, и всего человечества. Ради своего, личного краткого блага человек может истребить всё и всех.

   Человек употребляет всё, употребляет неустанно, не воздержанно, неудержимо. Животное насыщается. Животное, зверь знает воздержание, а человек никогда. Он ненасытен, не воздержан во всём, и в этом его погибель, и всего человечества. Ради своего, личного краткого блага человек может истребить всё и всех.

   — Крейцерова соната · фильм
7. «

   Ведь ужасно было то, что я признавал за собой несомненное, полное право над её телом, как будто это было моё тело, и вместе с тем чувствовал, что владеть я этим телом не могу, что оно не моё и что она может распоряжаться им как хочет, а хочет распорядиться им не так, как я хочу. И я ничего не могу сделать ни ему, ни ей. Он, как Ванька-ключничек перед виселицей, споёт песенку о том, как в сахарные уста было поцеловано и прочее. И верх его. А с ней ещё меньше я могу что-нибудь сделать. Если она не сделала, но хочет, а я знаю, что хочет, то ещё хуже: уж лучше бы сделала, чтоб я знал, чтоб не было неизвестности. Я не мог бы сказать, чего я хотел. Я хотел, чтоб она не желала того, что она должна желать. Это было полное сумасшествие!

   Ведь ужасно было то, что я признавал за собой несомненное, полное право над её телом, как будто это было моё тело, и вместе с тем чувствовал, что владеть я этим телом не могу, что оно не моё и что она может распоряжаться им как хочет, а хочет распорядиться им не так, как я хочу. И я ничего не могу сделать ни ему, ни ей. Он, как Ванька-ключничек перед виселицей, споёт песенку о том, как в сахарные уста было поцеловано и прочее. И верх его. А с ней ещё меньше я могу что-нибудь сделать. Если она не сделала, но хочет, а я знаю, что хочет, то ещё хуже: уж лучше бы сделала, чтоб я знал, чтоб не было неизвестности. Я не мог бы сказать, чего я хотел. Я хотел, чтоб она не желала того, что она должна желать. Это было полное сумасшествие!

   — Лев Николаевич Толстой · книга
8. «

   Ведь подразумевается любовь духовная, а не чувственная. Ну, если любовь духовная, духовное общение, то словами, разговорами, беседами должно бы выразиться это духовное общение. Ничего же этого не было. Говорить бывало, когда мы останемся одни, ужасно трудно. Какая-то это была сизифова работа. Только выдумаешь, что сказать, скажешь, опять надо молчать, придумывать. Говорить не о чем было. Всё, что можно было сказать о жизни, ожидавшей нас, устройстве, планах, было сказано, а дальше что?

   Ведь подразумевается любовь духовная, а не чувственная. Ну, если любовь духовная, духовное общение, то словами, разговорами, беседами должно бы выразиться это духовное общение. Ничего же этого не было. Говорить бывало, когда мы останемся одни, ужасно трудно. Какая-то это была сизифова работа. Только выдумаешь, что сказать, скажешь, опять надо молчать, придумывать. Говорить не о чем было. Всё, что можно было сказать о жизни, ожидавшей нас, устройстве, планах, было сказано, а дальше что?

   — Лев Николаевич Толстой · книга
9. «

   — Порок? Какой же это порок? Ведь вы ж говорите, если я вас верно понял, о самом естественном человеческом свойстве, потребности даже. Ммм..? — Естественно? Естественно? Ну вот, потребность. Я вам скажу напротив. Я пришел к убеждению, что это не естественно, совершено не естественно. Естественно есть, есть радостно и легко и приятно, и не стыдно с самого начала. А здесь же мерзко и стыдно и больно, нет, это не естественно. То, что стыдно — не может быть естественно для человека.

   — Порок? Какой же это порок? Ведь вы ж говорите, если я вас верно понял, о самом естественном человеческом свойстве, потребности даже. Ммм..? — Естественно? Естественно? Ну вот, потребность. Я вам скажу напротив. Я пришел к убеждению, что это не естественно, совершено не естественно. Естественно есть, есть радостно и легко и приятно, и не стыдно с самого начала. А здесь же мерзко и стыдно и больно, нет, это не естественно. То, что стыдно — не может быть естественно для человека.

   — попутчик Позднышева · фильм
10. «

    Только тогда, когда я увидал её мертвое лицо, я понял всё, что я сделал. Я понял, что я, я убил её, что от меня сделалось то, что она была живая, движущаяся, тёплая, а теперь стала неподвижная, восковая, холодная и что поправить этого никогда, нигде, ничем нельзя.

    Только тогда, когда я увидал её мертвое лицо, я понял всё, что я сделал. Я понял, что я, я убил её, что от меня сделалось то, что она была живая, движущаяся, тёплая, а теперь стала неподвижная, восковая, холодная и что поправить этого никогда, нигде, ничем нельзя.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
11. «

    Возьмите всю поэзию, всю живопись, скульптуру, начиная с любовных стихов и голых Венер и Фрин, вы видите, что женщина есть орудие наслаждения; <...> И заметьте хитрость дьявола: ну, наслажденье, удовольствие, так так бы и знать, что удовольствие, что женщина сладкий кусок. Нет, сначала рыцари уверяли, что они боготворят женщину (боготворят, а всё-таки смотрят на неё как на орудие наслаждения). Теперь уже уверяют, что уважают женщину. Одни уступают ей место, поднимают ей платки; другие признают её права на занимание всех должностей, на участие в правлении и т. д. Это все делают, а взгляд на неё всё тот же. Она орудие наслаждения. Тело её есть средство наслаждения. И она знает это. Всё равно как рабство. Рабство ведь есть не что иное, как пользованье одних подневольным трудом многих. <...> То же и с эмансипацией женщины. Рабство женщины ведь только в том, что люди желают и считают очень хорошим пользоваться ею как орудием наслаждения. Ну, и вот освобождают женщину, дают ей всякие права, равные мужчине, но продолжают смотреть на неё как на орудие наслаждения, так воспитывают её и в детстве и общественным мнением. И вот она всё такая же приниженная, развращенная раба, и мужчина всё такой же развращенный рабовладелец.

    Возьмите всю поэзию, всю живопись, скульптуру, начиная с любовных стихов и голых Венер и Фрин, вы видите, что женщина есть орудие наслаждения; <...> И заметьте хитрость дьявола: ну, наслажденье, удовольствие, так так бы и знать, что удовольствие, что женщина сладкий кусок. Нет, сначала рыцари уверяли, что они боготворят женщину (боготворят, а всё-таки смотрят на неё как на орудие наслаждения). Теперь уже уверяют, что уважают женщину. Одни уступают ей место, поднимают ей платки; другие признают её права на занимание всех должностей, на участие в правлении и т. д. Это все делают, а взгляд на неё всё тот же. Она орудие наслаждения. Тело её есть средство наслаждения. И она знает это. Всё равно как рабство. Рабство ведь есть не что иное, как пользованье одних подневольным трудом многих. <...> То же и с эмансипацией женщины. Рабство женщины ведь только в том, что люди желают и считают очень хорошим пользоваться ею как орудием наслаждения. Ну, и вот освобождают женщину, дают ей всякие права, равные мужчине, но продолжают смотреть на неё как на орудие наслаждения, так воспитывают её и в детстве и общественным мнением. И вот она всё такая же приниженная, развращенная раба, и мужчина всё такой же развращенный рабовладелец.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
12. «

    ... страшная вещь музыка. Что это такое? Я не понимаю. Что такое музыка? Что она делает? И зачем она делает то, что она делает? Говорят, музыка действует возвышающим душу образом, — вздор, неправда! Она действует, страшно действует, я говорю про себя, но вовсе не возвышающим душу образом. Она действует ни возвышающим, ни принижающим душу образом, а раздражающим душу образом. Как вам сказать? Музыка заставляет меня забывать себя, мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение: мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу... Она, музыка, сразу, непосредственно переносит меня в то душевное состояние, в котором находился тот, кто писал музыку... тот, кто писал хоть бы Крейцерову сонату, — Бетховен, ведь он знал, почему он находился в таком состоянии, — это состояние привело его к известным поступкам, и потому для него это состояние имело смысл, для меня же никакого... И оттого музыка так страшно, так ужасно иногда действует... Разве можно допустить, чтобы всякий, кто хочет, гипнотизировал бы один другого или многих и потом бы делал с ними что хочет. И главное, чтобы этим гипнотизером был первый попавшийся безнравственный человек.

    ... страшная вещь музыка. Что это такое? Я не понимаю. Что такое музыка? Что она делает? И зачем она делает то, что она делает? Говорят, музыка действует возвышающим душу образом, — вздор, неправда! Она действует, страшно действует, я говорю про себя, но вовсе не возвышающим душу образом. Она действует ни возвышающим, ни принижающим душу образом, а раздражающим душу образом. Как вам сказать? Музыка заставляет меня забывать себя, мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение: мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу... Она, музыка, сразу, непосредственно переносит меня в то душевное состояние, в котором находился тот, кто писал музыку... тот, кто писал хоть бы Крейцерову сонату, — Бетховен, ведь он знал, почему он находился в таком состоянии, — это состояние привело его к известным поступкам, и потому для него это состояние имело смысл, для меня же никакого... И оттого музыка так страшно, так ужасно иногда действует... Разве можно допустить, чтобы всякий, кто хочет, гипнотизировал бы один другого или многих и потом бы делал с ними что хочет. И главное, чтобы этим гипнотизером был первый попавшийся безнравственный человек.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
13. «

    Быть блудником есть физическое состояние, подобное состоянию морфиниста, пьяницы, курильщика. Как морфинист, пьяница, курильщик уже не нормальный человек, так и человек, познавший нескольких женщин для своего удовольствия, уже не нормальный, а испорченный навсегда человек — блудник. Как пьяницу и морфиниста можно узнать тотчас же по лицу, по приемам, точно так же и блудника. Блудник может воздерживаться, бороться; но простого, ясного, чистого отношения к женщине, братского, у него уже никогда не будет. По тому, как он взглянет, оглядит молодую женщину, сейчас можно узнать блудника.

    Быть блудником есть физическое состояние, подобное состоянию морфиниста, пьяницы, курильщика. Как морфинист, пьяница, курильщик уже не нормальный человек, так и человек, познавший нескольких женщин для своего удовольствия, уже не нормальный, а испорченный навсегда человек — блудник. Как пьяницу и морфиниста можно узнать тотчас же по лицу, по приемам, точно так же и блудника. Блудник может воздерживаться, бороться; но простого, ясного, чистого отношения к женщине, братского, у него уже никогда не будет. По тому, как он взглянет, оглядит молодую женщину, сейчас можно узнать блудника.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
14. «

    — И, главное, то, что не понимают такие люди, что брак без любви, это не есть брак. И что только любовь освящает брак. И что брак истинный, это тот, который освящает любовь. — Какая любовь? Вы меня простите, простите меня, какая любовь освящает брак? — Истинная! Истинная! Если есть эта любовь между мужчиной и женщиной, возможен и брак. — Что вы разумеете под любовью истинной? <...> — Очень просто. Любовь... Любовь — это исключительное предпочтение одного или одной перед другими. — Да, совершенно правильно! Но предпочтение на сколько времени? На месяц? На год? На два дня? А? На полчаса? <...> — На сколько времени? Надолго, на всю жизнь иногда. — Справедливо. Да ведь это только в романах, да в романсах — в жизни никогда. В жизни это предпочтение одного перед всеми на года, что очень редко, чаще на месяцы, а то на недели, на дни, на часы. <...> — Ах, это ужасно, что вы говорите! Но, я думаю, есть же между людьми то чувство, которое называется любовью и которое дается не на месяцы и годы, а на всю жизнь? — Нет, нету. Если допустить даже, что мужчина и предпочел бы известную женщину на всю жизнь, то женщина, по всем вероятиям, предпочтет другого, так было и есть на свете и будет! <...> — Но вы всё говорите про плотскую любовь. А вы разве не допускаете любви, основанной на единстве идеалов, на духовном сродстве? — Духовное сродство! Единство идеалов! Но в таком случае незачем, простите меня за грубость, спать вместе.

    — И, главное, то, что не понимают такие люди, что брак без любви, это не есть брак. И что только любовь освящает брак. И что брак истинный, это тот, который освящает любовь. — Какая любовь? Вы меня простите, простите меня, какая любовь освящает брак? — Истинная! Истинная! Если есть эта любовь между мужчиной и женщиной, возможен и брак. — Что вы разумеете под любовью истинной? <...> — Очень просто. Любовь... Любовь — это исключительное предпочтение одного или одной перед другими. — Да, совершенно правильно! Но предпочтение на сколько времени? На месяц? На год? На два дня? А? На полчаса? <...> — На сколько времени? Надолго, на всю жизнь иногда. — Справедливо. Да ведь это только в романах, да в романсах — в жизни никогда. В жизни это предпочтение одного перед всеми на года, что очень редко, чаще на месяцы, а то на недели, на дни, на часы. <...> — Ах, это ужасно, что вы говорите! Но, я думаю, есть же между людьми то чувство, которое называется любовью и которое дается не на месяцы и годы, а на всю жизнь? — Нет, нету. Если допустить даже, что мужчина и предпочел бы известную женщину на всю жизнь, то женщина, по всем вероятиям, предпочтет другого, так было и есть на свете и будет! <...> — Но вы всё говорите про плотскую любовь. А вы разве не допускаете любви, основанной на единстве идеалов, на духовном сродстве? — Духовное сродство! Единство идеалов! Но в таком случае незачем, простите меня за грубость, спать вместе.

    — пассажирка в поезде · фильм
15. «

    — Господа, господа! Вы читали последнюю повесть графа Толстого? — Нет, а что? — До того дописался, что проповедует безбрачие. — Вот как? А у меня две дочери-невесты! Что же им теперь, бедным девушкам, делать? — До прекращения рода человеческого договаривается... — Какая жалость, что наши русские писатели так скоро лишаются рассудка! Отчего бы это?

    — Господа, господа! Вы читали последнюю повесть графа Толстого? — Нет, а что? — До того дописался, что проповедует безбрачие. — Вот как? А у меня две дочери-невесты! Что же им теперь, бедным девушкам, делать? — До прекращения рода человеческого договаривается... — Какая жалость, что наши русские писатели так скоро лишаются рассудка! Отчего бы это?

    — Василий Позднышев · фильм
16. «

    А мы были два ненавидящих друг друга колодника, связанных одной цепью, отравляющие жизнь друг другу и старающиеся не видать этого. Я ещё не знал тогда, что 0,99 супружества живут в таком же аду, как и я жил, и что это не может быть иначе.

    А мы были два ненавидящих друг друга колодника, связанных одной цепью, отравляющие жизнь друг другу и старающиеся не видать этого. Я ещё не знал тогда, что 0,99 супружества живут в таком же аду, как и я жил, и что это не может быть иначе.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
17. «

    У нас люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совокупления, и выходит или обман, или насилие. Когда обман, то это легче переносится. Муж и жена только обманывают людей, что они в единобрачии, а живут в многоженстве и в многомужестве. Это скверно, но ещё идет; но когда, как это чаще всего бывает, муж и жена приняли на себя внешнее обязательство жить вместе всю жизнь и со второго месяца уж ненавидят друг друга, желают разойтись и всё-таки живут, тогда это выходит тот страшный ад, от которого спиваются, стреляются, убивают и отравляют себя и друг друга.

    У нас люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совокупления, и выходит или обман, или насилие. Когда обман, то это легче переносится. Муж и жена только обманывают людей, что они в единобрачии, а живут в многоженстве и в многомужестве. Это скверно, но ещё идет; но когда, как это чаще всего бывает, муж и жена приняли на себя внешнее обязательство жить вместе всю жизнь и со второго месяца уж ненавидят друг друга, желают разойтись и всё-таки живут, тогда это выходит тот страшный ад, от которого спиваются, стреляются, убивают и отравляют себя и друг друга.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
18. «

    В городе несчастным людям жить лучше. В городе человек может прожить сто лет и не хватиться того, что он давно умер и сгнил.

    В городе несчастным людям жить лучше. В городе человек может прожить сто лет и не хватиться того, что он давно умер и сгнил.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
19. «

    Не в сифилитическую больницу я сводил бы молодого человека, чтобы отбить у него охоту от женщин, но в душу к себе, посмотреть на тех дьяволов, которые раздирали её!

    Не в сифилитическую больницу я сводил бы молодого человека, чтобы отбить у него охоту от женщин, но в душу к себе, посмотреть на тех дьяволов, которые раздирали её!

    — Лев Николаевич Толстой · книга
20. «

    «Замолчи!» — кричу я, чувствуя, что наступает та страшная ссора, при которой хочется себя или её убить. Хотелось бы удержаться, но злость охватывает всё твоё существо, а она нарочно перетолковывает каждое твоё слово, придавая ему ложное значение. Каждое её слово пропитано ядом. Где только знает она, что мне больнее всего, туда она и колет.

    «Замолчи!» — кричу я, чувствуя, что наступает та страшная ссора, при которой хочется себя или её убить. Хотелось бы удержаться, но злость охватывает всё твоё существо, а она нарочно перетолковывает каждое твоё слово, придавая ему ложное значение. Каждое её слово пропитано ядом. Где только знает она, что мне больнее всего, туда она и колет.

    — Крейцерова соната · фильм