19 цитат про «Петербург»

Тема «Петербург» — одна из самых обсуждаемых. Ниже 19 высказываний, которые говорят о ней сильнее всего.

1. «

   Одиночество стало — отчеством... Небо — крышей, деревья — стенами. Обречённый твоим пророчеством, Я брожу облаками пенными.

   Одиночество стало — отчеством... Небо — крышей, деревья — стенами. Обречённый твоим пророчеством, Я брожу облаками пенными.

   — Андрей Белянин
2. «

   В Питере любят подумать. В Москве любят действовать.

   В Питере любят подумать. В Москве любят действовать.

   — Андрей Князев
3. «

   Счастье моё, доставай свой старый путеводитель, Я знаю город любви — не Париж, а дождливый Питер. Счастье моё, раскрывай свои координаты, Я знаю — там, где любовь — лучшие в мире закаты.

   Счастье моё, доставай свой старый путеводитель, Я знаю город любви — не Париж, а дождливый Питер. Счастье моё, раскрывай свои координаты, Я знаю — там, где любовь — лучшие в мире закаты.
4. «

   Все приезжающие в Петербург беспрестанно повторяют слово «фантастика».

   Все приезжающие в Петербург беспрестанно повторяют слово «фантастика».

   — Фредерик Бегбедер · книга
5. «

   Почему японцы ходят смотреть на цветение сакуры и даже сделали из этого целый ритуал, а питерцы, например, не ходят смотреть на то, как по Неве сходит лёд? Хотя это зрелище по медитативности и величественности не уступает сакуре.

   Почему японцы ходят смотреть на цветение сакуры и даже сделали из этого целый ритуал, а питерцы, например, не ходят смотреть на то, как по Неве сходит лёд? Хотя это зрелище по медитативности и величественности не уступает сакуре.

   — Ольга Лукас · книга
6. «

   По свидетельству очевидцев, поздней осенью Питер практически непригоден для жизни. Так для существования разве.

   По свидетельству очевидцев, поздней осенью Питер практически непригоден для жизни. Так для существования разве.

   — Ольга Лукас · книга
7. «

   В ушах обрывки тёплого бала, а с севера — снега седей — туман, с кровожадным лицом каннибала, жевал невкусных людей.

   В ушах обрывки тёплого бала, а с севера — снега седей — туман, с кровожадным лицом каннибала, жевал невкусных людей.

   — Владимир Маяковский
8. «

   Часто оказывалось, что спасались те, кто спасал других — стоял в очередях, добывал дрова, ухаживал, жертвовал коркой хлеба, кусочком сахара… Не всегда, но часто. Сострадание и милосердие — это типичные чувства блокадной жизни. Конечно, и спасатели умирали, но поражало меня то, как им помогала душа не расчеловечиваться. Как люди, кто остался в городе и не принимал участия в военных действиях, смогли остаться людьми. Когда мы писали «Блокадную книгу», мы задавались вопросом — как же так, ведь немцы знали о том, что происходит в городе, от перебежчиков, от разведки. Они знали об этом кошмаре, об ужасах не только голода, — от всего, что происходило. Но они продолжали ждать. Ждали 900 дней. Ведь воевать с солдатами — это да, война — это солдатское дело. Но здесь голод воевал вместо солдат. Я, будучи на переднем крае, долго не мог простить немцев за это. Я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал людей. Я понимал, что война — это всегда грязь, кровь, — любая война... Наша армия несла огромные потери — до трети личного состава. <...> Вы знаете, существует такое сакральное пространство. Когда человек возвращается в сострадание и духовность. В конечном счёте всегда торжествует не сила, а справедливость и правда. И это чудо победы, любовь к жизни, к человеку...

   Часто оказывалось, что спасались те, кто спасал других — стоял в очередях, добывал дрова, ухаживал, жертвовал коркой хлеба, кусочком сахара… Не всегда, но часто. Сострадание и милосердие — это типичные чувства блокадной жизни. Конечно, и спасатели умирали, но поражало меня то, как им помогала душа не расчеловечиваться. Как люди, кто остался в городе и не принимал участия в военных действиях, смогли остаться людьми. Когда мы писали «Блокадную книгу», мы задавались вопросом — как же так, ведь немцы знали о том, что происходит в городе, от перебежчиков, от разведки. Они знали об этом кошмаре, об ужасах не только голода, — от всего, что происходило. Но они продолжали ждать. Ждали 900 дней. Ведь воевать с солдатами — это да, война — это солдатское дело. Но здесь голод воевал вместо солдат. Я, будучи на переднем крае, долго не мог простить немцев за это. Я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал людей. Я понимал, что война — это всегда грязь, кровь, — любая война... Наша армия несла огромные потери — до трети личного состава. <...> Вы знаете, существует такое сакральное пространство. Когда человек возвращается в сострадание и духовность. В конечном счёте всегда торжествует не сила, а справедливость и правда. И это чудо победы, любовь к жизни, к человеку...

   — Даниил Гранин
9. «

   Не важно, из Питера ты или из Москвы, всех нас объединяет одно — 3-я улица Строителей, дом 25, кв.12.

   Не важно, из Питера ты или из Москвы, всех нас объединяет одно — 3-я улица Строителей, дом 25, кв.12.
10. «

    В Ленинграде рок делают герои, в Москве — шуты.

    В Ленинграде рок делают герои, в Москве — шуты.

    — Виктор Цой
11. «

    «Двоечник» в Петербурге — это человек с двумя высшими образованиям.

    «Двоечник» в Петербурге — это человек с двумя высшими образованиям.

    — Умберто Лопес · книга
12. «

    Петербург — место удивительное. Царственные набережные, величественные каналы. Посмотришь в другую сторону — старинный замок. Иностранцы говорят: не хуже, чем в Париже! Но мы-то знаем — лучше!

    Петербург — место удивительное. Царственные набережные, величественные каналы. Посмотришь в другую сторону — старинный замок. Иностранцы говорят: не хуже, чем в Париже! Но мы-то знаем — лучше!

    — Леонид Каневский
13. «

    В Петербурге ночь никак не наступает, и только в шесть утра небо становится немного лиловым. Вы стоите на берегу Невы с незнакомыми людьми. Вдруг кто-то начинает петь, и вы тоже поете, не понимая слов. Возникает ощущение чего-то вечного, которое испытываешь только в России. И только в России и нигде больше — а я объездил весь мир — можно ощутить эту благодать. Это какая-то магическая тайна. Мы, иностранцы, едем в вашу неорганизованную, шумную и совершенно безумную страну, потому что знаем: нас ждет минута блаженства и вечности, волшебная искра, которая непременно вспыхнет. Но за это придется очень дорого заплатить. Я думаю, что Россия — это наркотик. Самый опасный из всех!

    В Петербурге ночь никак не наступает, и только в шесть утра небо становится немного лиловым. Вы стоите на берегу Невы с незнакомыми людьми. Вдруг кто-то начинает петь, и вы тоже поете, не понимая слов. Возникает ощущение чего-то вечного, которое испытываешь только в России. И только в России и нигде больше — а я объездил весь мир — можно ощутить эту благодать. Это какая-то магическая тайна. Мы, иностранцы, едем в вашу неорганизованную, шумную и совершенно безумную страну, потому что знаем: нас ждет минута блаженства и вечности, волшебная искра, которая непременно вспыхнет. Но за это придется очень дорого заплатить. Я думаю, что Россия — это наркотик. Самый опасный из всех!

    — Фредерик Бегбедер
14. «

    Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге.

    Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
15. «

    Они привыкли к дождю. Дождь — часть их жизни. Вечный дождь. Если захочется заплакать, не заплачешь. Слишком много вокруг воды. Такая жизнь делает петербуржцев очень сильными и невосприимчивыми к катаклизмам. Их не удивишь соплями. Они мечтают о солнце, о деньгах, о белом самолете, летящем к белому песку на далеком пляже. А по ночам они танцуют в свете тысяч маленьких, ярких, солнечных лучей… Улыбаются, целуются, отдаются друг другу, играют в любOFF.

    Они привыкли к дождю. Дождь — часть их жизни. Вечный дождь. Если захочется заплакать, не заплачешь. Слишком много вокруг воды. Такая жизнь делает петербуржцев очень сильными и невосприимчивыми к катаклизмам. Их не удивишь соплями. Они мечтают о солнце, о деньгах, о белом самолете, летящем к белому песку на далеком пляже. А по ночам они танцуют в свете тысяч маленьких, ярких, солнечных лучей… Улыбаются, целуются, отдаются друг другу, играют в любOFF.

    — Евгений Ничипурук · книга
16. «

    Питер оставляет автографы своим гостям прямо на душе.

    Питер оставляет автографы своим гостям прямо на душе.

    — Ринат Валиуллин · книга
17. «

    По садам и улицам, по мостам подсвеченным Любим мы расхаживать и дышать Невой. От любви до памяти мы пройдёмся вечером И разделим прошлое на двоих с тобой.

    По садам и улицам, по мостам подсвеченным Любим мы расхаживать и дышать Невой. От любви до памяти мы пройдёмся вечером И разделим прошлое на двоих с тобой.
18. «

    — Петербург — многоликий город. Видите: сегодня у него таинственное и пугающее лицо. В белые ночи он очаровательно воздушен. Это — живой, глубоко чувствующий город. Клим сказал: — Вчера я подумал, что вы не любите его. — Вчера я с ним поссорилась; ссориться — не значит не любить.

    — Петербург — многоликий город. Видите: сегодня у него таинственное и пугающее лицо. В белые ночи он очаровательно воздушен. Это — живой, глубоко чувствующий город. Клим сказал: — Вчера я подумал, что вы не любите его. — Вчера я с ним поссорилась; ссориться — не значит не любить.

    — Максим Горький · книга
19. «

    Питер — это вообще отдельное государство, живущее по своим законам. Питер — это как наркотик, которым хоть раз укололся — и уже не можешь слезть с иглы. Приезжаешь в другие города — и начинается ломка.

    Питер — это вообще отдельное государство, живущее по своим законам. Питер — это как наркотик, которым хоть раз укололся — и уже не можешь слезть с иглы. Приезжаешь в другие города — и начинается ломка.

    — Юлия Шилова · книга