Каждый истинный романтик должен быть путником, ибо только в путях и странствиях завоевываешь мир и себя, отталкиваешься от обычной черты, чтобы вступить в свежую тайну, в воздухе которой раскрываются новые цветы и поют и кличут необычные птицы, с иной окраской перьев, с иным размахом крыльев.
Всякий раз, как я замечаю угрюмые складки в углах своего рта; всякий раз, как в душе у меня воцаряется промозглый, дождливый ноябрь; всякий раз, как я ловлю себя на том, что начал останавливаться перед вывесками гробовщиков и пристраиваться в хвосте каждой встречной похоронной процессии; в особенности же всякий раз, как ипохондрия настолько овладевает мною, что только мои строгие моральные принципы не позволяют мне, выйдя на улицу, упорно и старательно сбивать с прохожих шляпы, я понимаю, что мне пора отправляться в плавание, и как можно скорее. Это заменяет мне пулю и пистолет.
— Отсюда можно отправиться на край света, не сходя с места. Видишь? — Как ёмко ты описала обычную книжную полку. — Когда твой мир с коробок, хочется сделать его пошире.
— Хемиш говорит, вы по всему миру странствовали? — В этот раз — три года. — Неужели. Ну и как он? — Что, мир? — Да. — Достаточно недурен. Очень советую там побывать.
Время постоянно нас удивляет, к его проделкам невозможно привыкнуть. Отпуск заканчивается, едва успев начаться: только вы заселились в гостиницу, как уже пора в обратный путь. Но стоит вам вернуться, возникает ощущение, будто вы не были дома целую вечность.
Путешествие к тому, чтобы наладить связь с самими собой, чтобы лучше общаться с другими людьми, это не процесс превращения самих себя в то, чем мы не являемся. Это возвращение к тому, кем мы были изначально.
…глядя на лица своих странствующих друзей, которые прошли через ад (и, возможно, до сих пор не выбрались из него), глядя, как они улыбаются с почти детской благодарностью в ответ на мой невероятно банальный подарок, я ощутил горечь и стыд. Иногда, бывает, встречаешь заблудшую душу, и она смотрит на тебя таким благодарно-испуганным взглядом, что твоё сердце разбивается на миллионы осколков. Я вспоминаю тех детей, которые сейчас бродят где-то в ночи, на кромке лезвия Америки и за его гранью, которым от жизни нужны лишь такие простейшие вещи, как еда и родительская любовь. От этого мне и дурно, и хочется плакать. А потом я проклинаю угасающий свет и клянусь, что сделаю всё, что смогу. Вот этим и хороша жизнь бродячего активиста. Я всегда стараюсь двигаться только вперёд, словно дружелюбная акула – как и акула, без движения я погибну. Но теперь я думаю о прошлом и гадаю, верный ли совет я дал тем, кто оказался в беде; помог ли я этим заблудшим сыновьям американской ночи, бросив их на произвол судьбы. А потом я понимаю, что заблудшая душа – это я сам. Мои друзья, штурмующие горы, прекрасно знают, куда идут.
Смерть, умирание. Это не увлекательно: это ужасно. Необъяснимо, неизведанно. Никто не знает, каким будет последнее путешествие, пока вы не окажетесь настолько далеко на пути, что никогда не сможете повернуть назад и рассказать кому-либо, что видели. Поэтому мы все в глубине души боимся темноты. Потому что нет ничего хуже, чем не знать, что она скрывает.