Когда рядом есть старшие, легко быть ребенком. И только утратив стариков, запоздало удается осознать, как же это хорошо и ценно — иметь возможность оставаться ребенком.
Если кто-нибудь из стариков — из тех, кто старше шестидесяти пяти лет, — станет тебя в чем-то обвинять, — наставляла она его, — ни в коем случае не спорь. Не пытайся утверждать, что ты прав. Сразу же извиняйся, скажи, что виноват, каешься и больше никогда ничего подобного не повторится.
— Но эти старики такой народ... Им нельзя доверяться, Фред. У меня есть тетушка в Дорсетшире, которая собиралась помереть, когда мне было восемь лет, да так и по сию пору все собирается. Ведь это такие обманщики, такие зловредные люди! Никаких твердых устоев! На них еще можно рассчитывать, Фред, когда в роду имеется предрасположение к апоплексии, но даже и в этом случае им ничего не стоит тебя надуть.
Старый самолет очень волновался. Много лет он летал в разные страны, перевез сотни пассажиров, но каждый год с волнением отправлялся в санаторий и ждал решения самолетных врачей.
Дед глухой, отбитый полностью, не слышит нихера совершенно, но очень сильно бьёт. Бабка так, чисто, знаешь, шлепок по жопе, а вот дед как даст тебе, сука, с кулака прям в лобешник — так ты больше и не встанешь.
Полковник спустил с кровати хрупкие, желтые, как слоновая кость, ноги и изумился — они совсем тонкие! Казалось, эти сухие палки прикрепили к его телу однажды ночью, пока он спал, а другие ноги, помоложе, сняли и сожгли в печи. За долгие годы все его тело разрушили, отняли руки и ноги и оставили взамен нечто жалкое и беспомощное, как шахматные фигурки. А теперь хотят добраться до самого неуловимого — до его памяти: пытаются обрезать провода, которые ведут назад, в прошлое.
Почему на седовласых нет времени хоть у кого-нибудь из толпы? Почему их слезы ничего не значат? Когда-нибудь таким можешь стать и ты, Вспоминать невольно будешь, как за руки держались, Как среди ночи кто-то накрывал и прижимал к себе, Как обнимались и громко смеялись, И плевать было: как, когда, где.
Что-то с ними происходило: так на них действовало джорджияпайнсское время. Оно здесь как слабый раствор кислоты, который разъедает сначала память, а потом желание жить.
И что же она собой представляет, — спросим мы, — эта самая любовь? Не выражается ли ее сущность довольно циничной фразой, которая принадлежит поэту Джону Сиарди: «Любовь — это слово, которое обозначает сексуальное возбуждение юноши, привычку человека среднего возраста и взаимную зависимость стариков»?