<…> тут, в короткое четверостишие, Боконон вложил парадоксальную мысль, что существует печальная необходимость лгать о реальной жизни и еще более печальная невозможность солгать о ней.
— Я не то, что ты, Мак. Это не было хвастовством, это была констатация факта. Однако для Мака эти слова были словно ушат холодной воды. — Я Бог. Я тот, кто Я есть. И в отличие от твоих мои крылья нельзя подрезать.
Она сильно упала духом, ее снова стало мучить сознание величия недоступной ей жизни и ничтожность ее попыток соприкоснуться с тем, что в ее понимании было «обществом».
Если вдуматься как следует, то окажется, что увечье и безобразие, переносимые с высокомерным равнодушием, не только не умаляют величия, но даже поддерживают и подчеркивают его.
— Оборотень хотела бы знать, в чем состоит план. — Ну, это зависит от того, какой план ты имеешь в виду, моя любовь. Мой план мирового господства или план Ребекки найти любовь в этом жестоком, жестоком мире.