– Трагично, – сказал Бог, подперев кулаком подбородок. – Нет, знаете, с Апокалипсисом я даже запоздал. Надо было пораньше его устроить. Сразу после падения Константинополя, ну, или, в крайнем случае, до начала наполеоновских войн. Так нет – все ждал, ждал чего-то. Вот и дождался. Богобоязненность исчезла как класс, если кому публично угрожают, то говорят не «Покарай тебя Бог», а «Сталина на вас нет». Вытащи я народы мира из могил на пару сотен лет пораньше, никто не узнал бы о таких забавных зверьках, как Гитлер или имам Хомейни. Пропала даже элементарная вера в кару божью. Разрази я молнией заседание Политбюро, никто не принял бы это как наказание, все посчитали бы погодным катаклизмом. Второе пришествие и вовсе превратилось в детскую сказочку: кто из вас реально верил, что я в итоге приду и раздам всем сестрам по серьгам? Мне молятся, только если требуется снизить цены на бензин. А ведь именно я первым произнес I'll be back, а вовсе не Арнольд Шварценеггер. Надо, солнце мое, все делать в свое время – не дожидаясь последнего момента. Хочешь предотвратить Апокалипсис? Тут постройка и тысячи церквей не поможет. Открою небольшую тайну – они мне на хрен не нужны.
Людям свойственно перекладывать ответственность на кого-то, и вот когда уже совсем не на кого, они кричат в небо, потому что бог — это всего лишь концепция, которой мы измеряем свою боль.
— Опять о других думаешь, а не о себе? — Да. Я трусиха. Боюсь, что меня увидят в форме горничной, что их образ рассыпется в пыль, что надо мной будут смеяться. Знаешь ли, горько разочаровывать людей, которые в тебя верят. — Ну, меня ты не разочаруешь, что бы не сделала. — У... Усуи...
Ну... чудо — самое затасканное слово в мире. Я стараюсь избегать его, оно мне не нравится. Я считаю, чудеса освобождают нас от ответственности. Если ты хочешь знать, что на этот счёт думает церковь, то она считает, что чудо происходит по велению божьему и может в любую минуту нарушить законы природы. А если хочешь знать, что я думаю о всех этих людях, что верят в стигматы, в исцеление, которые видят образы Богородицы — мне искренне жаль их.
Как бы ни были несовершенны попытки существовавших и существующих религий измыслить картину загробного мира, но даже и тогда, когда вера человека носит неопределенный характер и предлагаемые ему догматы никак не согласуются с его смутными представлениями о вечности, все-таки в последнюю минуту невольный трепет овладевает его душой.
Когда к старцу Кириллу Павлову пришли и стали говорить, что сейчас очень много людей в храмах и можно надеяться, что вера в народе стала укрепляться, отец Кирилл сказал набрать полное ведро воды. Когда его набрали он сказал: «Это количество людей которые сейчас ходят в храмы». Потом он сказал эту воду вылить... И когда вылили, обратно стекло три капли. Он сказал: «Это те кто спасается сейчас». На недоумение он ответил: «Большинство людей ходят в храм со словом — дай. Дай здоровье Господи, дай финансовое благополучие, дай семью, дай детей. Очень мало кто приходит в храм со словами — Прости Господи! Прости, что грешил; прости, что не любил; прости, что забыл тебя. И к сожалению большинство этих слов так и не произносят. Ходя долгие годы в храмы они не понимают, что в храм должен приходить кающийся грешник с покаянным лицом, а не мнимый праведник, который делает одолжение Богу, что он в храме находится.»