17 мыслей Александра Пелевина без воды

Подборка из 17 цитат Александра Пелевина: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   У каждого человека, пусть даже внешне доброжелательного и отзывчивого, есть темная сторона. Иногда она почти невидима для окружающих, а зачастую и сам человек с удивлением обнаруживает её в себе, совершив непоправимую ошибку. Некоторые называют это внутренним зверем. У кого-то он сильнее условно «светлой» стороны (я говорю «условно», потому что понятия добра и зла относительны), у кого-то слабее. Но зверь есть у каждого. Люди, переживающие сложный период, иногда винят во всём внутреннего зверя. Они говорят, что не в силах справиться со своей тёмной стороной, что тьма сильнее их. Чаще всего они просят помочь победить этого зверя и убить его. Тёмная сторона мешает им жить, приводит к ужасным ситуациям. Человек, не справившийся с позывами своего зверя, делает больно другим людям, а в итоге и себе. Но ответ я даю всегда один: зверя внутри не надо убивать. Надо приручить его и сделать союзником. Чтобы он не кусал человека и его близких. Чтобы он ел только то, что ему дают, а в тяжёлой ситуации пришёл бы на помощь. Да, это возможно – со зверем внутри можно жить во взаимной выгоде, создав своеобразный симбиоз. Как приручить зверя? В разных случаях это делается по-разному. Как и у обычных зверей, у зверя внутри – множество семейств и видов, и каждый из них уникален. Соответственно, к каждому нужен свой подход. В этом и заключается тяжелейшая работа над собой. Сначала внутреннего зверя надо увидеть, оценить его размеры, описать его, понять, чего он хочет и чем дышит – и только тогда приручать. Есть только одно строжайшее правило: зверя нужно кормить. Иначе симбиоз не будет работать. Если не кормить зверя, он съест вас. Слушайте внутреннего зверя. Знайте его лучше, чем он знает вас. Кормите его осторожно, чтобы он не откусил вам палец. Этот зверь должен слушаться вас, а не вы его. И тогда он принесёт вам пользу. Если вы правильно приручите зверя, он даст вам сил, когда их, казалось бы, неоткуда взять. Он защитит вас и ваших близких и перегрызёт горло врагам, когда это будет необходимо. А это, к сожалению, часто бывает необходимо; жизнь поедает розовощеких и мягкотелых, как и зверь поедает тех, кто не смог с ним справиться.

   У каждого человека, пусть даже внешне доброжелательного и отзывчивого, есть темная сторона. Иногда она почти невидима для окружающих, а зачастую и сам человек с удивлением обнаруживает её в себе, совершив непоправимую ошибку. Некоторые называют это внутренним зверем. У кого-то он сильнее условно «светлой» стороны (я говорю «условно», потому что понятия добра и зла относительны), у кого-то слабее. Но зверь есть у каждого. Люди, переживающие сложный период, иногда винят во всём внутреннего зверя. Они говорят, что не в силах справиться со своей тёмной стороной, что тьма сильнее их. Чаще всего они просят помочь победить этого зверя и убить его. Тёмная сторона мешает им жить, приводит к ужасным ситуациям. Человек, не справившийся с позывами своего зверя, делает больно другим людям, а в итоге и себе. Но ответ я даю всегда один: зверя внутри не надо убивать. Надо приручить его и сделать союзником. Чтобы он не кусал человека и его близких. Чтобы он ел только то, что ему дают, а в тяжёлой ситуации пришёл бы на помощь. Да, это возможно – со зверем внутри можно жить во взаимной выгоде, создав своеобразный симбиоз. Как приручить зверя? В разных случаях это делается по-разному. Как и у обычных зверей, у зверя внутри – множество семейств и видов, и каждый из них уникален. Соответственно, к каждому нужен свой подход. В этом и заключается тяжелейшая работа над собой. Сначала внутреннего зверя надо увидеть, оценить его размеры, описать его, понять, чего он хочет и чем дышит – и только тогда приручать. Есть только одно строжайшее правило: зверя нужно кормить. Иначе симбиоз не будет работать. Если не кормить зверя, он съест вас. Слушайте внутреннего зверя. Знайте его лучше, чем он знает вас. Кормите его осторожно, чтобы он не откусил вам палец. Этот зверь должен слушаться вас, а не вы его. И тогда он принесёт вам пользу. Если вы правильно приручите зверя, он даст вам сил, когда их, казалось бы, неоткуда взять. Он защитит вас и ваших близких и перегрызёт горло врагам, когда это будет необходимо. А это, к сожалению, часто бывает необходимо; жизнь поедает розовощеких и мягкотелых, как и зверь поедает тех, кто не смог с ним справиться.

   — Калинова Яма · книга
2. «

   Когда пещерным людям было нечего делать, а снаружи буря и гроза, они рисовали мамонтов на стенах. Любое творчество – книги, стихи, кино, музыка – это всё тот же мамонт, нарисованный куском охры на стене пещеры, чтобы было не так страшно в грозу и в бурю. Творчество – это для того, чтобы не сойти с ума. Если бы пещерный человек не стал рисовать этих мамонтов, он бы просто свихнулся от всего, что вокруг. От осознания того, что он живёт и дышит, а вокруг реальность, камни, звери, солнце, огонь. Человек наделил камни мыслями, огонь – голосом, солнце – разумом. Человек стал лепить глиняных зверей и вдыхать в них жизнь. Человек стал размышлять о том, для чего всё это, и придумал легенды о небе и звёздах. А другие люди собирались у костра и слушали. И им становилось не страшно. У них появлялся смысл. Поэтому всегда будут нужны люди, которые умеют рисовать мамонтов, чтобы те, кто не рисует, могли это видеть – и им тоже становилось не так страшно. Потому что можно посмотреть на выдуманное, несуществующее, но как будто бы настоящее. В этом-то и всё чудо.

   Когда пещерным людям было нечего делать, а снаружи буря и гроза, они рисовали мамонтов на стенах. Любое творчество – книги, стихи, кино, музыка – это всё тот же мамонт, нарисованный куском охры на стене пещеры, чтобы было не так страшно в грозу и в бурю. Творчество – это для того, чтобы не сойти с ума. Если бы пещерный человек не стал рисовать этих мамонтов, он бы просто свихнулся от всего, что вокруг. От осознания того, что он живёт и дышит, а вокруг реальность, камни, звери, солнце, огонь. Человек наделил камни мыслями, огонь – голосом, солнце – разумом. Человек стал лепить глиняных зверей и вдыхать в них жизнь. Человек стал размышлять о том, для чего всё это, и придумал легенды о небе и звёздах. А другие люди собирались у костра и слушали. И им становилось не страшно. У них появлялся смысл. Поэтому всегда будут нужны люди, которые умеют рисовать мамонтов, чтобы те, кто не рисует, могли это видеть – и им тоже становилось не так страшно. Потому что можно посмотреть на выдуманное, несуществующее, но как будто бы настоящее. В этом-то и всё чудо.

   — Четверо · книга
3. «

   Он вспомнил свой первый бой. В сентябре, под Калугой. Вот тогда было по-настоящему страшно. Во второй тоже, и в третий, и в четвёртый – да что говорить, на войне всегда страшно, но временем это притупляется, и в какой-то момент страх становится не помехой, не преградой неодолимой, а помощником. Чем-то вроде часов на руке, или столбика термометра, или компаса. Страх показывает, где опасность и как уберечь себя. Главное – не дать ему сожрать себя целиком, потому что если ты перестанешь контролировать страх, из помощника он превратится в твоего убийцу. Или станешь предателем. А это хуже.

   Он вспомнил свой первый бой. В сентябре, под Калугой. Вот тогда было по-настоящему страшно. Во второй тоже, и в третий, и в четвёртый – да что говорить, на войне всегда страшно, но временем это притупляется, и в какой-то момент страх становится не помехой, не преградой неодолимой, а помощником. Чем-то вроде часов на руке, или столбика термометра, или компаса. Страх показывает, где опасность и как уберечь себя. Главное – не дать ему сожрать себя целиком, потому что если ты перестанешь контролировать страх, из помощника он превратится в твоего убийцу. Или станешь предателем. А это хуже.

   — Покров-17 · книга
4. «

   Пить одному – очень опасная затея. Сначала тебе это нравится. Расслабляет, даёт ощущение вседозволенности, пахнет пьяной свободой одиночества. Первый раз, второй, третий. А потом оказывается, что ты тратишь на это больше, чем можешь позволить. И перестаёшь контролировать себя. Пьёшь стакан за стаканом, не разбавляя – ха, я ведь взрослый мужик, буду пить чистым, – и сам не замечаешь, как уходишь в штопор. Как отрубаешься от всего мира и смотришь на всё через пьяную пелену, и вокруг происходит какое-то веселье, но это не твоё веселье, чужое. Всё вокруг чужое. А потом тебя накрывает мыслями. И нет никого рядом, кто смог бы их развеять. Так и повеситься недолго.

   Пить одному – очень опасная затея. Сначала тебе это нравится. Расслабляет, даёт ощущение вседозволенности, пахнет пьяной свободой одиночества. Первый раз, второй, третий. А потом оказывается, что ты тратишь на это больше, чем можешь позволить. И перестаёшь контролировать себя. Пьёшь стакан за стаканом, не разбавляя – ха, я ведь взрослый мужик, буду пить чистым, – и сам не замечаешь, как уходишь в штопор. Как отрубаешься от всего мира и смотришь на всё через пьяную пелену, и вокруг происходит какое-то веселье, но это не твоё веселье, чужое. Всё вокруг чужое. А потом тебя накрывает мыслями. И нет никого рядом, кто смог бы их развеять. Так и повеситься недолго.

   — Четверо · книга
5. «

   Сто лет назад верующим нужен был Бог, чтобы объяснить необъяснимое. Для физиков этот Бог – гравитация. Когда мы поймём, что это такое, мы сами станем богами.

   Сто лет назад верующим нужен был Бог, чтобы объяснить необъяснимое. Для физиков этот Бог – гравитация. Когда мы поймём, что это такое, мы сами станем богами.

   — Четверо · книга
6. «

   Вокруг нас каждый день ходят сотни, тысячи больных. Напрочь отбитых, совершенно двинутых. Они думают, что они нормальные. Они даже не собираются лечиться. Они говорят: у меня всё хорошо, я не псих. При этом почти каждый – травмированный, с тревожным расстройством, с депрессией, с паническими атаками. Люди сходят с ума. Тихо, в своём уголке. Пограничники, биполярники, которые ничего не знают о себе. И никто об этом не знает. У тебя плохое настроение? Развейся, ты просто сам себя накручиваешь – говорят тебе. Знаете, был один парень, у него всё время было очень плохое настроение. А друзья говорили ему: да брось ты, просто надо отвлечься, сходи погуляй, и всё пройдёт. Ну, он сходил погулять в лес и повесился.

   Вокруг нас каждый день ходят сотни, тысячи больных. Напрочь отбитых, совершенно двинутых. Они думают, что они нормальные. Они даже не собираются лечиться. Они говорят: у меня всё хорошо, я не псих. При этом почти каждый – травмированный, с тревожным расстройством, с депрессией, с паническими атаками. Люди сходят с ума. Тихо, в своём уголке. Пограничники, биполярники, которые ничего не знают о себе. И никто об этом не знает. У тебя плохое настроение? Развейся, ты просто сам себя накручиваешь – говорят тебе. Знаете, был один парень, у него всё время было очень плохое настроение. А друзья говорили ему: да брось ты, просто надо отвлечься, сходи погуляй, и всё пройдёт. Ну, он сходил погулять в лес и повесился.

   — Хромов · книга
7. «

   Всё, что ты видишь, сделано из пыли и света. Я знаю мир. Он другой. Всё, что ты знаешь, окажется ложью. Всё, во что ты не веришь, станет правдой. Когда ты отворачиваешься, за твоей спиной всё меняет свой облик. Ночное небо становится белым, а звёзды в нём — чёрными. Капли дождя поднимаются вверх. Облака превращаются в серые скалы. Сгоревшее дерево вновь зеленеет листвой. Рыбы в воде говорят человечьими голосами. Всё сущее живёт. Окна в твоём доме говорят по ночам. Земля под ногами поёт и кричит. Костёр в лесу встаёт и идёт вдоль реки. У ветра есть глаза, уши, нос, язык. Каждый палец на твоей руке умеет думать и говорить. На кончиках твоих волос есть города, где живут люди. Всё оживает. Всё говорит. Мёртвые ночью встают из могил, приходят к живым, когда они спят, склоняются над кроватью и нашёптывают им сны. Ты не можешь этого видеть. Твои глаза — не твои глаза. Твои уши — не твои уши. Твоё сердце — не твоё сердце.

   Всё, что ты видишь, сделано из пыли и света. Я знаю мир. Он другой. Всё, что ты знаешь, окажется ложью. Всё, во что ты не веришь, станет правдой. Когда ты отворачиваешься, за твоей спиной всё меняет свой облик. Ночное небо становится белым, а звёзды в нём — чёрными. Капли дождя поднимаются вверх. Облака превращаются в серые скалы. Сгоревшее дерево вновь зеленеет листвой. Рыбы в воде говорят человечьими голосами. Всё сущее живёт. Окна в твоём доме говорят по ночам. Земля под ногами поёт и кричит. Костёр в лесу встаёт и идёт вдоль реки. У ветра есть глаза, уши, нос, язык. Каждый палец на твоей руке умеет думать и говорить. На кончиках твоих волос есть города, где живут люди. Всё оживает. Всё говорит. Мёртвые ночью встают из могил, приходят к живым, когда они спят, склоняются над кроватью и нашёптывают им сны. Ты не можешь этого видеть. Твои глаза — не твои глаза. Твои уши — не твои уши. Твоё сердце — не твоё сердце.

   — Четверо · книга
8. «

   Моя дочь рассказывала, как учительница сказала ей, цитирую: «Вот в наше время не было никаких психотерапевтов, и ничего, выросли нормальными». Я тогда очень долго смеялся, потому что… А с чего вы взяли, что выросли нормальными?

   Моя дочь рассказывала, как учительница сказала ей, цитирую: «Вот в наше время не было никаких психотерапевтов, и ничего, выросли нормальными». Я тогда очень долго смеялся, потому что… А с чего вы взяли, что выросли нормальными?

   — Хромов · книга
9. «

   Он вдруг ощутил невыразимое одиночество, какое чувствовал бы человек, который вдруг остался совершенно один во всём мире. Он перестал бояться, потому что сил бояться больше не было. Страх исчез, осталось лишь одиночество – огромная дыра внутри, где-то на уровне солнечного сплетения.

   Он вдруг ощутил невыразимое одиночество, какое чувствовал бы человек, который вдруг остался совершенно один во всём мире. Он перестал бояться, потому что сил бояться больше не было. Страх исчез, осталось лишь одиночество – огромная дыра внутри, где-то на уровне солнечного сплетения.

   — Здесь живу только я · книга
10. «

    Друзья называют меня духом войны, потому что я везде.

    Друзья называют меня духом войны, потому что я везде.

    — Цвайгерт · книга
11. «

    Я привык, что слишком часто всё идёт не по плану. Воля случая намного сильнее, чем нам кажется, и поэтому я крайне редко произношу слова обещания. Не спорю: очень многое зависит от нас самих. Когда мы стараемся что-то выполнить, мы прикладываем усилия, которые должны максимального повысить вероятность успеха. Но эта вероятность очень редко бывает стопроцентной (заметьте, я не говорю «никогда»). Даже если мы всё сделаем как надо и сверх того, может всплыть какая-нибудь едва заметная мелочь, из-за которой всё пойдёт не так.

    Я привык, что слишком часто всё идёт не по плану. Воля случая намного сильнее, чем нам кажется, и поэтому я крайне редко произношу слова обещания. Не спорю: очень многое зависит от нас самих. Когда мы стараемся что-то выполнить, мы прикладываем усилия, которые должны максимального повысить вероятность успеха. Но эта вероятность очень редко бывает стопроцентной (заметьте, я не говорю «никогда»). Даже если мы всё сделаем как надо и сверх того, может всплыть какая-нибудь едва заметная мелочь, из-за которой всё пойдёт не так.

    — Гельмут · книга
12. «

    Меня пожирала тьма – ненасытная, безудержная, жадная до человеческого существа, и у меня не было сил, чтобы ухватиться за что-то, выбраться из чертовой трясины и пойти дальше. Я сопротивлялся, но темнота, казалось, была сильнее. Иногда я был готов смириться и нырнуть в нее с головой, дать ей целиком пожрать меня вместе с костями, перемолоть и уничтожить. Это была беззубая пасть земли – огромная могила, поглощающая человека и перевирающая его в своём холодном вонючем чреве. Чавкающая пасть старухи-земли и зияющая в ней ненасытная чёрная глотка. Но самое страшное было в том, что я сама раскрыл эту пасть руками и влез в неё.

    Меня пожирала тьма – ненасытная, безудержная, жадная до человеческого существа, и у меня не было сил, чтобы ухватиться за что-то, выбраться из чертовой трясины и пойти дальше. Я сопротивлялся, но темнота, казалось, была сильнее. Иногда я был готов смириться и нырнуть в нее с головой, дать ей целиком пожрать меня вместе с костями, перемолоть и уничтожить. Это была беззубая пасть земли – огромная могила, поглощающая человека и перевирающая его в своём холодном вонючем чреве. Чавкающая пасть старухи-земли и зияющая в ней ненасытная чёрная глотка. Но самое страшное было в том, что я сама раскрыл эту пасть руками и влез в неё.

    — Гельмут · книга
13. «

    Осень всегда была самым странным временем в моей жизни. Совершенно непонятное время, я бы даже назвал это безвременьем – когда мы теряем себя и снова находим. Осень коварна. Она превращает нас в отвратительных безвольных хлюпиков, наслаждающихся угасанием природы, вдыхающих запах сырой земли и перепрелых листьев, или, что ещё хуже, пишущих стихи об этом. Однажды в сентябре я сам чуть не начал писать стихи. Спасибо моему журналистскому чутью – я сразу понял, что получилась полная чушь, и вовремя прекратил это гиблое дело. Ненавижу осень за то, что она размягчает нас до розовых соплей. И ровно за это же я люблю её.

    Осень всегда была самым странным временем в моей жизни. Совершенно непонятное время, я бы даже назвал это безвременьем – когда мы теряем себя и снова находим. Осень коварна. Она превращает нас в отвратительных безвольных хлюпиков, наслаждающихся угасанием природы, вдыхающих запах сырой земли и перепрелых листьев, или, что ещё хуже, пишущих стихи об этом. Однажды в сентябре я сам чуть не начал писать стихи. Спасибо моему журналистскому чутью – я сразу понял, что получилась полная чушь, и вовремя прекратил это гиблое дело. Ненавижу осень за то, что она размягчает нас до розовых соплей. И ровно за это же я люблю её.

    — Гельмут · книга
14. «

    Ты опустошён, и теперь тебя тошнит от самого себя, от бесчисленных отражений, двойников, от тысяч и тысяч лиц, которые ты примеряешь; от раскиданных вокруг масок, от страхов, от вечных навязчивых мыслей, от звука собственного голоса. Каждая стена, каждый предмет в этом доме служит зеркалом – куда бы ты ни приткнулся, куда бы ни решил убежать, увидишь только себя. Тебя тошнит, но нет ничего, чем бы могло стошнить наружу, потому что тебя тошнит твоей собственной пустотой. Да, вот чем ты стал. Только ты сможешь наполнить себя. – Заткнись, – сказал Пётр.

    Ты опустошён, и теперь тебя тошнит от самого себя, от бесчисленных отражений, двойников, от тысяч и тысяч лиц, которые ты примеряешь; от раскиданных вокруг масок, от страхов, от вечных навязчивых мыслей, от звука собственного голоса. Каждая стена, каждый предмет в этом доме служит зеркалом – куда бы ты ни приткнулся, куда бы ни решил убежать, увидишь только себя. Тебя тошнит, но нет ничего, чем бы могло стошнить наружу, потому что тебя тошнит твоей собственной пустотой. Да, вот чем ты стал. Только ты сможешь наполнить себя. – Заткнись, – сказал Пётр.

    — Здесь живу только я · книга
15. «

    Он не творил зла, чтобы сделать кому-то плохо. Он творил зло, чтобы сделать себе хорошо.

    Он не творил зла, чтобы сделать кому-то плохо. Он творил зло, чтобы сделать себе хорошо.

    — Гори огнём · книга
16. «

    На смену Софии Ротару пришёл Николай Басков. Хромов терпеть не мог всех этих певцов и всю эту современную эстраду (да и какая она к чёрту современная, двадцать лет одни и те же лица), но именно в новогоднюю ночь они почему-то не раздражали, а умиротворяли. Наверное, именно этим. Давно знакомые лица, одни и те же люди, одни и те же песни. Стабильность, как говорит президент. А стабильность – это уют и спокойствие. Ощущение дома. Ощущение ровной и спокойной жизни.

    На смену Софии Ротару пришёл Николай Басков. Хромов терпеть не мог всех этих певцов и всю эту современную эстраду (да и какая она к чёрту современная, двадцать лет одни и те же лица), но именно в новогоднюю ночь они почему-то не раздражали, а умиротворяли. Наверное, именно этим. Давно знакомые лица, одни и те же люди, одни и те же песни. Стабильность, как говорит президент. А стабильность – это уют и спокойствие. Ощущение дома. Ощущение ровной и спокойной жизни.

    — Четверо · книга
17. «

    Вот скоро и мне умирать. Что погибну – сомнений в этом никаких нет. Только вот думается, что опоздал я с этим лет этак на двадцать пять. Надо было тогда, в Крыму… Но всему своё время. Значит, суждено погибнуть здесь, на берегах Одера, в бессмысленной атаке на плацдарм Красной армии. Просто ещё одна проигранная война. Как же забавно повторяется история! Помню, как сейчас, как уходили из Крыма, и многие из нас не могли сдержать слёз, и многие обещали: “Я вернусь, обязательно вернусь”. И я обещал это себе. Но не удастся вернуться никогда. А смерти я не боюсь. Плена – вот чего боюсь по-настоящему, вот что будет хуже смерти. Ох и отыграются они на мне! Я же для них предатель, это хуже врага. И плевать, что я не давал присягу Советам. Лучше уж застрелиться, чем в плен. И да, я боюсь. Мне страшно оказаться в сталинских лагерях и быть замученным красной сволочью. Я представляю, как будут меня пытать, вырывать ногти, прижигать калёным железом, резать ножом по живому… Но одно не могу понять. Каждый день думаю я о природе этого страха и всё равно не могу понять. Как так вышло, что я, родившийся и выросший в России, теперь до смерти боюсь собственной Родины? Как так вышло, что слово “Родина” теперь означает для меня слово “Смерть”? Правильно ли это? Нет! Должно ли такое быть, чтобы не стало у человека России? Нет! Разве так можно жить? Почему у тех, против кого воюем, есть Родина, а у меня нет? Где она, эта Родина? Не в Германии, не во Франции: она там, за километр отсюда, на Одерском плацдарме… Здесь и сейчас, пожалуй, стоит признаться хотя бы самому себе: да, я сделал неверный выбор. Но тем более не отступлюсь от него.

    Вот скоро и мне умирать. Что погибну – сомнений в этом никаких нет. Только вот думается, что опоздал я с этим лет этак на двадцать пять. Надо было тогда, в Крыму… Но всему своё время. Значит, суждено погибнуть здесь, на берегах Одера, в бессмысленной атаке на плацдарм Красной армии. Просто ещё одна проигранная война. Как же забавно повторяется история! Помню, как сейчас, как уходили из Крыма, и многие из нас не могли сдержать слёз, и многие обещали: “Я вернусь, обязательно вернусь”. И я обещал это себе. Но не удастся вернуться никогда. А смерти я не боюсь. Плена – вот чего боюсь по-настоящему, вот что будет хуже смерти. Ох и отыграются они на мне! Я же для них предатель, это хуже врага. И плевать, что я не давал присягу Советам. Лучше уж застрелиться, чем в плен. И да, я боюсь. Мне страшно оказаться в сталинских лагерях и быть замученным красной сволочью. Я представляю, как будут меня пытать, вырывать ногти, прижигать калёным железом, резать ножом по живому… Но одно не могу понять. Каждый день думаю я о природе этого страха и всё равно не могу понять. Как так вышло, что я, родившийся и выросший в России, теперь до смерти боюсь собственной Родины? Как так вышло, что слово “Родина” теперь означает для меня слово “Смерть”? Правильно ли это? Нет! Должно ли такое быть, чтобы не стало у человека России? Нет! Разве так можно жить? Почему у тех, против кого воюем, есть Родина, а у меня нет? Где она, эта Родина? Не в Германии, не во Франции: она там, за километр отсюда, на Одерском плацдарме… Здесь и сейчас, пожалуй, стоит признаться хотя бы самому себе: да, я сделал неверный выбор. Но тем более не отступлюсь от него.

    — Денис Фролов · книга