173 цитаты Дмитрого Львовича Быкова для поста и дневника

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 173 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   Встреча со знающим худшее всегда невыносима. Он придет, и мы сделаем всё, что он скажет. Мы никогда не поверим знающему лучшее, но всегда согласимся со знающим худшее, потому что втайне догадываемся о том же. Мы животные, нет нам прощения. И когда наихудшее животное скажет нам наихудшие слова, мы поверим ему.

   Встреча со знающим худшее всегда невыносима. Он придет, и мы сделаем всё, что он скажет. Мы никогда не поверим знающему лучшее, но всегда согласимся со знающим худшее, потому что втайне догадываемся о том же. Мы животные, нет нам прощения. И когда наихудшее животное скажет нам наихудшие слова, мы поверим ему.

   — Остромов, или Ученик чародея · книга
2. «

   Исчерпаны любые парадигмы. Благое зло слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, праздник и погром. <...> На стыке умиления и злости, Ощипанный, не спасший Рима гусь, Останусь здесь играть в слова и кости, Покуда сам на них не распадусь.

   Исчерпаны любые парадигмы. Благое зло слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, праздник и погром. <...> На стыке умиления и злости, Ощипанный, не спасший Рима гусь, Останусь здесь играть в слова и кости, Покуда сам на них не распадусь.
3. «

   Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.

   Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.
4. «

   Этот герой до такой степени спрятан и закрыт, что начинает казаться несуществующим — либо совершенно не выносящим дневного света. Исключения единичны, и тем они значительнее.

   Этот герой до такой степени спрятан и закрыт, что начинает казаться несуществующим — либо совершенно не выносящим дневного света. Исключения единичны, и тем они значительнее.

   — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
5. «

   А понимаете, нет таких людей, которые бы не верили. Одни верят, что они верят, другие верят, что они не верят. Но это вшито в человека. Религиозное чувство в него вшито. Иначе мы не смогли бы объяснить ребёнку, что такое Бог. Но ребёнок почему-то это понимает. Ни один философ не может объяснить, что такое Бог. А ребёнок это почему-то понимает.

   А понимаете, нет таких людей, которые бы не верили. Одни верят, что они верят, другие верят, что они не верят. Но это вшито в человека. Религиозное чувство в него вшито. Иначе мы не смогли бы объяснить ребёнку, что такое Бог. Но ребёнок почему-то это понимает. Ни один философ не может объяснить, что такое Бог. А ребёнок это почему-то понимает.
6. «

   Там — нам всем ничего не будет. Все дозволено. Путь открыт. Ни девятый круг не остудит, Ни четвертый не опалит.

   Там — нам всем ничего не будет. Все дозволено. Путь открыт. Ни девятый круг не остудит, Ни четвертый не опалит.
7. «

   Пока проблема не названа, с ней нельзя бороться.

   Пока проблема не названа, с ней нельзя бороться.
8. «

   Август — август, мой месяц — анапест! Так тепло не бывало давно. На скамейке стирается надпись «Алексей плюс Наташа равно»…

   Август — август, мой месяц — анапест! Так тепло не бывало давно. На скамейке стирается надпись «Алексей плюс Наташа равно»…
9. «

   Можно было поместить пролетариев во дворцы, кормить четырежды в день и купать в ваннах с розовыми лепестками, — и все равно темой их бесед оставалось бы пьянство, бабы и собственные телесные недомогания. Но можно ввергнуть интеллигента хоть в геенну — он и там немедленно поссорился бы с другим интеллигентом из-за толкования строчки Гегеля.

   Можно было поместить пролетариев во дворцы, кормить четырежды в день и купать в ваннах с розовыми лепестками, — и все равно темой их бесед оставалось бы пьянство, бабы и собственные телесные недомогания. Но можно ввергнуть интеллигента хоть в геенну — он и там немедленно поссорился бы с другим интеллигентом из-за толкования строчки Гегеля.

   — Комаров · книга
10. «

    Главное, что составило основную мысль русской литературы, — ни покой, ни душевное равновесие не являются целью человека в жизни. Наоборот. Целью человека является постоянное испытание себя. Проба себя. Постановка себя в невыносимые условия.

    Главное, что составило основную мысль русской литературы, — ни покой, ни душевное равновесие не являются целью человека в жизни. Наоборот. Целью человека является постоянное испытание себя. Проба себя. Постановка себя в невыносимые условия.

    — Русская литература: страсть и власть · книга
11. «

    Я хочу подчеркнуть, что государственный — это по большому счету не значит принадлежащий государству. Государственный — это один из важнейших инструментов государственной политики. В стране по большому счету государственные люди — это не военные, не чиновники, а это учителя. Кому вручены сердца и биографии молодого поколения.

    Я хочу подчеркнуть, что государственный — это по большому счету не значит принадлежащий государству. Государственный — это один из важнейших инструментов государственной политики. В стране по большому счету государственные люди — это не военные, не чиновники, а это учителя. Кому вручены сердца и биографии молодого поколения.
12. «

    Лирика же — та, которую традиционно считают вершинной его наследия, выделяя один первый том из всего красного тринадцатитомника 1955-1961 годов, — странным образом поблекла. Отчасти это связано с общей девальвацией поэзии, утратой интереса к ней, переходом ее в маргинальный статус, но с любовной лирики Цветаевой и Пастернака, с натурфилософией Заболоцкого ничего не сделалось, в то время как отыскать читателя, думающего о себе или признающегося в любви словами Маяковского — задача почти нереальная. Связано это, видимо, с тем, что как раз это лирика — которую считали аполитичной и вневременной — была предтечей, а впоследствии и частью советского проекта.

    Лирика же — та, которую традиционно считают вершинной его наследия, выделяя один первый том из всего красного тринадцатитомника 1955-1961 годов, — странным образом поблекла. Отчасти это связано с общей девальвацией поэзии, утратой интереса к ней, переходом ее в маргинальный статус, но с любовной лирики Цветаевой и Пастернака, с натурфилософией Заболоцкого ничего не сделалось, в то время как отыскать читателя, думающего о себе или признающегося в любви словами Маяковского — задача почти нереальная. Связано это, видимо, с тем, что как раз это лирика — которую считали аполитичной и вневременной — была предтечей, а впоследствии и частью советского проекта.

    — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
13. «

    И все это время они продолжали любить друг друга... Так жили они до последнего мига, Несчастные дети несчастного мира, Который и рад бы счастливее стать – Да все не умеет: то бури, то драки, То придурь влюбленных… и все это время…

    И все это время они продолжали любить друг друга... Так жили они до последнего мига, Несчастные дети несчастного мира, Который и рад бы счастливее стать – Да все не умеет: то бури, то драки, То придурь влюбленных… и все это время…

    — Вторая баллада · книга
14. «

    У меня всегда есть ощущение, что в русской литературе человек нерефлексирующий, или уж, по крайней мере, знающий, чего он хочет, он подозрителен. Потому что вот русская действительность, она с виду кажется очень аморфной, очень инертной, кажется, что это такое масло, в которое ножу войти очень легко. Но это масло что-то такое делает с ножом, что он или ржавеет, или тупится, или начинает резать по живому. Эта инертность — она обманчива.

    У меня всегда есть ощущение, что в русской литературе человек нерефлексирующий, или уж, по крайней мере, знающий, чего он хочет, он подозрителен. Потому что вот русская действительность, она с виду кажется очень аморфной, очень инертной, кажется, что это такое масло, в которое ножу войти очень легко. Но это масло что-то такое делает с ножом, что он или ржавеет, или тупится, или начинает резать по живому. Эта инертность — она обманчива.
15. «

    Жизнь дописывает стихи и производить на аудиторию большее впечатление, чем они сами.

    Жизнь дописывает стихи и производить на аудиторию большее впечатление, чем они сами.

    — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
16. «

    Ведите дневники, это литература будущего!

    Ведите дневники, это литература будущего!

    — Орфография · книга
17. «

    Есть версия, что мы с самого начала все знаем, но не во всем себе признаемся. Познание мира — это, в сущности, признание самим себе, что все так и есть; некоторые всю жизнь не могут согласиться.

    Есть версия, что мы с самого начала все знаем, но не во всем себе признаемся. Познание мира — это, в сущности, признание самим себе, что все так и есть; некоторые всю жизнь не могут согласиться.

    — Эвакуатор · книга
18. «

    Никого нельзя превратить в быдло, если он быдлом не является или не хочет им быть. ТВ никого не может превратить в быдло.

    Никого нельзя превратить в быдло, если он быдлом не является или не хочет им быть. ТВ никого не может превратить в быдло.
19. «

    Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И не знаю, с какой планеты Позвоню тебе через год.

    Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И не знаю, с какой планеты Позвоню тебе через год.
20. «

    Двадцатый век совершил довольно жуткое дело: вы не поверите, но обывателей больше нет. Тотальная война — изобретение ХХ столетия — не отменяется войной гибридной. Она по-прежнему тотальна, и вернуться к временам, когда воевала только профессиональная армия, а обыватели мирно сидели по домам и ни за что не отвечали, уже не получится. И виноват не только тот, кто убивает мирных жителей, — виноват любой, кто выступает на стороне агрессора. Никакая присяга не снимает моральной ответственности. Никакого оправдания немецкому ефрейтору, погибшему в советском плену, нет. Он воевал на стороне самого наглядного, наглого, бесспорного зла. У него был выбор. Он за него расплатился.

    Двадцатый век совершил довольно жуткое дело: вы не поверите, но обывателей больше нет. Тотальная война — изобретение ХХ столетия — не отменяется войной гибридной. Она по-прежнему тотальна, и вернуться к временам, когда воевала только профессиональная армия, а обыватели мирно сидели по домам и ни за что не отвечали, уже не получится. И виноват не только тот, кто убивает мирных жителей, — виноват любой, кто выступает на стороне агрессора. Никакая присяга не снимает моральной ответственности. Никакого оправдания немецкому ефрейтору, погибшему в советском плену, нет. Он воевал на стороне самого наглядного, наглого, бесспорного зла. У него был выбор. Он за него расплатился.