171 цитата Дмитрого Львовича Быкова о смысле жизни

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 171 цитата: коротко, точно, без воды.

1. «

   Кушнер когда-то сказал: Какое чудо, если есть Тот, кто затеплил в нашу честь Ночное множество созвездий! А если всё само собой Устроилось, тогда, друг мой, Еще чудесней! Мне ближе восприятие эксцесса. Мне кажется, что восприятие обыденности как чуда, — здесь велик момент самоубеждения. Чудо тем и чудо, что оно выбивается из обыденности и отличается от законов природы. Я уверен, что чудо оказывает сильнейшее нравственное и эстетическое действие. И вообще эстетика ближе к чуду, чем этика.

   Кушнер когда-то сказал: Какое чудо, если есть Тот, кто затеплил в нашу честь Ночное множество созвездий! А если всё само собой Устроилось, тогда, друг мой, Еще чудесней! Мне ближе восприятие эксцесса. Мне кажется, что восприятие обыденности как чуда, — здесь велик момент самоубеждения. Чудо тем и чудо, что оно выбивается из обыденности и отличается от законов природы. Я уверен, что чудо оказывает сильнейшее нравственное и эстетическое действие. И вообще эстетика ближе к чуду, чем этика.
2. «

   Способность работать в отсутствии смысла как раз и была главной особенностью русского государственника, слова «государственное» и «бессмысленное» выступали синонимами, это было азбукой для всякого чиновника на известной ступени умственного развития, а в военных академиях, на богфаках, это, говорят, излагалось в специальной дисциплине. Само понятие смысла пришло из позитивизма, из французского просвещения, считалось подлым хазарским порождением — да им, в сущности, и было. Истинно русскому чиновнику не полагалось задумываться о причинах и целях — и чем бесцельнее, бессмысленнее было дело, тем с большим жаром чиновник отдавался ему.

   Способность работать в отсутствии смысла как раз и была главной особенностью русского государственника, слова «государственное» и «бессмысленное» выступали синонимами, это было азбукой для всякого чиновника на известной ступени умственного развития, а в военных академиях, на богфаках, это, говорят, излагалось в специальной дисциплине. Само понятие смысла пришло из позитивизма, из французского просвещения, считалось подлым хазарским порождением — да им, в сущности, и было. Истинно русскому чиновнику не полагалось задумываться о причинах и целях — и чем бесцельнее, бессмысленнее было дело, тем с большим жаром чиновник отдавался ему.

   — губернатор · книга
3. «

   Мне кажется, что литература — это единственный смысл существования человечества. Кто-то, конечно, сказал бы, что архитектура, кто-то — что биофизика. Но ведь наука только познает то, что господь уже сотворил, или, в лучшем случае, подражает ему, сотворяя автомобили и аккумуляторы. А вот искусство творит то, чего не было. И в этом смысле все человечество на протяжении своей истории пишет один и тот же сюжет. Главный сюжет, который у Борхеса назван самоубийством бога, у других называется мифом о воскресении.

   Мне кажется, что литература — это единственный смысл существования человечества. Кто-то, конечно, сказал бы, что архитектура, кто-то — что биофизика. Но ведь наука только познает то, что господь уже сотворил, или, в лучшем случае, подражает ему, сотворяя автомобили и аккумуляторы. А вот искусство творит то, чего не было. И в этом смысле все человечество на протяжении своей истории пишет один и тот же сюжет. Главный сюжет, который у Борхеса назван самоубийством бога, у других называется мифом о воскресении.
4. «

   Для меня права и свободы, конечно, незыблемы, но они не не самоцельны. Для меня человек не есть мерило всех вещей. И я не думаю, что все можно сделать ради жизни. Я здесь стою на позициях Веллера, который говорит, что жизнь, которая стоит выше всех ценностей, на самом деле не стоит ломаного гроша. Вынужден с этим согласиться. Есть вещи, которые хуже смерти.

   Для меня права и свободы, конечно, незыблемы, но они не не самоцельны. Для меня человек не есть мерило всех вещей. И я не думаю, что все можно сделать ради жизни. Я здесь стою на позициях Веллера, который говорит, что жизнь, которая стоит выше всех ценностей, на самом деле не стоит ломаного гроша. Вынужден с этим согласиться. Есть вещи, которые хуже смерти.
5. «

   На снежной улице, в автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, мы ей стихи слагали! А что хорошего на свете, кроме них?

   На снежной улице, в автобусном кагале, Кусая кулаки, поднявши воротник, — Какие, гадине, мы ей стихи слагали! А что хорошего на свете, кроме них?
6. «

   А мне что делать, любовь моя? Ты была такова, Hо вблизи моего жилья нет и чучела льва. А поскольку забыть свой стыд я еще не готов, Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов.

   А мне что делать, любовь моя? Ты была такова, Hо вблизи моего жилья нет и чучела льва. А поскольку забыть свой стыд я еще не готов, Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов.
7. «

   …И если даже, — я допускаю, — Отправить меня на Северный полюс, И не одного, а с целым гаремом, И не во времянку, а во дворец;

   …И если даже, — я допускаю, — Отправить меня на Северный полюс, И не одного, а с целым гаремом, И не во времянку, а во дворец;
8. «

   Гений — это тот, кто дает людям формулы.

   Гений — это тот, кто дает людям формулы.
9. «

   Всех страшнее тому, кто слышит музыку сфер — ненасытный скрежет Господних мельниц, крылосвист и рокот, звучащий как «Эрэсэфэсэр» — или как «рейхсфюрер», сказал бы немец;

   Всех страшнее тому, кто слышит музыку сфер — ненасытный скрежет Господних мельниц, крылосвист и рокот, звучащий как «Эрэсэфэсэр» — или как «рейхсфюрер», сказал бы немец;
10. «

    Главное, чему нас учит христианство — это не быть хуже врага. Хуже врага быть легко. Это быть лучше врага, умнее, сильнее, если угодно. В каком-то смысле — бесстрашнее, безбашеннее, как угодно… Одной силой гопника сломать нельзя. Ему можно продемонстрировать другую высоту духа. То, что у Толстого названо «наложена рука сильнейшего духом противника».

    Главное, чему нас учит христианство — это не быть хуже врага. Хуже врага быть легко. Это быть лучше врага, умнее, сильнее, если угодно. В каком-то смысле — бесстрашнее, безбашеннее, как угодно… Одной силой гопника сломать нельзя. Ему можно продемонстрировать другую высоту духа. То, что у Толстого названо «наложена рука сильнейшего духом противника».
11. «

    — Вот что Вам самому дает силы работать, такие потрясающие писать книги, романы? — Спасибо! Спасибо на добром слове. Ну что я могу вам сказать? Есть ощущение величия переживаемого момента. Величия — не шутя. Потому что все, чему нас учили, оказалось правдой. Всё, о чем писала русская революция; всё, о чем она говорила в 1917 году; всё, о чем писала русская проза XIX века; всё, что нам обещала русская поэзия, начиная с «Грядущих гуннов» (В. Брюсов) и кончая «Незнакомкой» (А. Блок) — всё это, понимаете, дает мне силы жить. Потому что момент, который мы переживаем, великий.

    — Вот что Вам самому дает силы работать, такие потрясающие писать книги, романы? — Спасибо! Спасибо на добром слове. Ну что я могу вам сказать? Есть ощущение величия переживаемого момента. Величия — не шутя. Потому что все, чему нас учили, оказалось правдой. Всё, о чем писала русская революция; всё, о чем она говорила в 1917 году; всё, о чем писала русская проза XIX века; всё, что нам обещала русская поэзия, начиная с «Грядущих гуннов» (В. Брюсов) и кончая «Незнакомкой» (А. Блок) — всё это, понимаете, дает мне силы жить. Потому что момент, который мы переживаем, великий.
12. «

    И вдруг я заметил, что в последнее время эти вопросы перестали меня волновать — бытие Божие больше не вызывает у меня вопросов, не вызывает сомнений. Почему? Вот тут парадокс. Вокруг нас столько свидетельств абсолютного безбожия, творящегося сейчас в России! Вокруг нас столько мерзости, столько людей, которые абсолютно сознательно на моих глазах выпускают из себя мистера Хайда, которые сознательно становятся мерзавцами в поисках творческой энергетики, скудного пропитания, общественного признания. <...> И вот среди всего этого вера в Бога очень укрепляется. Почему? Парадокс этот просто разрешается. Да потому что мы видим, как наглядно это зло. Оно наглядно наказывается почти у всех деградацией, распадом личности, творческим бесплодием; оно очень наглядно наказывается превращением, иногда даже внешним, физическим. Наша эпоха бесконечно ценна наглядностью. <...> Вот то, как нам явлено лицо Дьявола, оно оттеняет лицо Господа. Поэтому у меня сомнений в последнее время совсем не стало. Если раньше я мог сказать «да, я сомневаюсь», да, иногда я впадал в совершенно постыдный агностицизм, то уж теперь я совершенно точно знаю, что Бог есть, и свет во тьме светит, и тьма не объемлет его. И в такие минуты особенно остро вспоминаешь Томаса Манна: «Какая прекрасная вещь абсолютное зло! Как просто по отношению к нему определиться».

    И вдруг я заметил, что в последнее время эти вопросы перестали меня волновать — бытие Божие больше не вызывает у меня вопросов, не вызывает сомнений. Почему? Вот тут парадокс. Вокруг нас столько свидетельств абсолютного безбожия, творящегося сейчас в России! Вокруг нас столько мерзости, столько людей, которые абсолютно сознательно на моих глазах выпускают из себя мистера Хайда, которые сознательно становятся мерзавцами в поисках творческой энергетики, скудного пропитания, общественного признания. <...> И вот среди всего этого вера в Бога очень укрепляется. Почему? Парадокс этот просто разрешается. Да потому что мы видим, как наглядно это зло. Оно наглядно наказывается почти у всех деградацией, распадом личности, творческим бесплодием; оно очень наглядно наказывается превращением, иногда даже внешним, физическим. Наша эпоха бесконечно ценна наглядностью. <...> Вот то, как нам явлено лицо Дьявола, оно оттеняет лицо Господа. Поэтому у меня сомнений в последнее время совсем не стало. Если раньше я мог сказать «да, я сомневаюсь», да, иногда я впадал в совершенно постыдный агностицизм, то уж теперь я совершенно точно знаю, что Бог есть, и свет во тьме светит, и тьма не объемлет его. И в такие минуты особенно остро вспоминаешь Томаса Манна: «Какая прекрасная вещь абсолютное зло! Как просто по отношению к нему определиться».
13. «

    Всё в последний раз. Всякая любовь вот сейчас кончится, всякая любовь пожрётся бездной. Ведь литература затем и нужна, чтобы удерживать умирающее, а если всё вокруг бессмертно – зачем тогда это отчаянное титаническое усилие по схватыванию, цепкому запечатлению детали? Любовь – это такая самая острая форма осознания своей смертности, и потому смерть ходит так близко.

    Всё в последний раз. Всякая любовь вот сейчас кончится, всякая любовь пожрётся бездной. Ведь литература затем и нужна, чтобы удерживать умирающее, а если всё вокруг бессмертно – зачем тогда это отчаянное титаническое усилие по схватыванию, цепкому запечатлению детали? Любовь – это такая самая острая форма осознания своей смертности, и потому смерть ходит так близко.
14. «

    Сталин принял Россию страной с высочайшим интеллектуальным потенциалом, с лучшей в мире культурой, с фантастическим энтузиазмом масс… Сталин 30 лет превращал Россию в скучнейшую и гнуснейшую страну мира — страну, в которой пятилетняя военная пауза, со всеми кошмарами войны, воспринималась как глоток свежего воздуха…

    Сталин принял Россию страной с высочайшим интеллектуальным потенциалом, с лучшей в мире культурой, с фантастическим энтузиазмом масс… Сталин 30 лет превращал Россию в скучнейшую и гнуснейшую страну мира — страну, в которой пятилетняя военная пауза, со всеми кошмарами войны, воспринималась как глоток свежего воздуха…
15. «

    Больше всего на свете бойтесь правых и правоты. Правоты бойтесь и святости. Морали бойтесь, подлой их морали, для того только им нужной, чтобы холить себя. Мораль они придумали, чтоб себя любить, а ближнего унизить. Никакой нет морали. Скажешь такое при дураке — и будешь смрадный грешник, но вы-то поймете. Какая мораль у людишек, ежели все умрут и всех жалко?

    Больше всего на свете бойтесь правых и правоты. Правоты бойтесь и святости. Морали бойтесь, подлой их морали, для того только им нужной, чтобы холить себя. Мораль они придумали, чтоб себя любить, а ближнего унизить. Никакой нет морали. Скажешь такое при дураке — и будешь смрадный грешник, но вы-то поймете. Какая мораль у людишек, ежели все умрут и всех жалко?

    — Михаил Алексеевич · книга
16. «

    Люди (как он) базаровской складки, — живут познанием, ищут новых впечатлений, а в себя предпочитают не заглядывать вовсе.

    Люди (как он) базаровской складки, — живут познанием, ищут новых впечатлений, а в себя предпочитают не заглядывать вовсе.

    — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
17. «

    У хорошего человека не бывает много близких. Он понимает, что ваш мир вещь ненадежная, и старается не заводить лишней родни, которая была бы слишком от него зависима. Зависимые нужны людям дурным, слабым, боящимся остаться с собой наедине. Приличные люди одиноки, им нужны, как правило, три-четыре человека.

    У хорошего человека не бывает много близких. Он понимает, что ваш мир вещь ненадежная, и старается не заводить лишней родни, которая была бы слишком от него зависима. Зависимые нужны людям дурным, слабым, боящимся остаться с собой наедине. Приличные люди одиноки, им нужны, как правило, три-четыре человека.

    — Игорь · книга
18. «

    Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.

    Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.
19. «

    Август — август, мой месяц — анапест! Так тепло не бывало давно. На скамейке стирается надпись «Алексей плюс Наташа равно»…

    Август — август, мой месяц — анапест! Так тепло не бывало давно. На скамейке стирается надпись «Алексей плюс Наташа равно»…
20. «

    Когда вы пишете шедевр, самое главное — не говорить себе, что вы пишете шедевр. Так, игрушка между делом.

    Когда вы пишете шедевр, самое главное — не говорить себе, что вы пишете шедевр. Так, игрушка между делом.