Дмитрий Львович Быков — 259 цитат с глубоким смыслом

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 259 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Это большая литература, потому что это бесстрашное саморазоблачение, в том числе собственной вины. Как замечательно сказал Владимир Новиков: «Литература должна вас заставлять признаваться себе даже в том, в чём вы никогда не признаетесь себе наедине с собой, а вот наедине с настоящей книгой можете».

   Это большая литература, потому что это бесстрашное саморазоблачение, в том числе собственной вины. Как замечательно сказал Владимир Новиков: «Литература должна вас заставлять признаваться себе даже в том, в чём вы никогда не признаетесь себе наедине с собой, а вот наедине с настоящей книгой можете».
2. «

   Очень точно сформулировал недавно Сергей Переслегин: «В Америке лучше всего понимают, что надо сделать. В Китае быстрее всего это делают. В России лучше всего понимают, почему это не работает». Блестящая формула, даже жаль, что это придумал не я.

   Очень точно сформулировал недавно Сергей Переслегин: «В Америке лучше всего понимают, что надо сделать. В Китае быстрее всего это делают. В России лучше всего понимают, почему это не работает». Блестящая формула, даже жаль, что это придумал не я.
3. «

   А вот теперь что касается Достоевского. Это долгий будет ответ. Простите меня. Я когда-то назвал Достоевского первым поэтом и пророком русского фашизма и не раскаиваюсь в этом. Что имеется в виду? Фашизм — это не нацизм, хотя по этой части у Достоевского были серьёзные грехи. Антисемитизм — это всё равно стыдно. И это не, допустим… Фашизм — это вообще не идеология, фашизм — это состояние, причём состояние иррациональное. Ненависть Достоевского ко всякой национальности и прежде всего к [Николаю] Чернышевскому, и прежде всего к «разумному эгоизму», она имела те же корни, какие имеет иррациональная, экстатическая, оргиастическая сущность фашизма — это наслаждение быть плохим, это инстинктивное, интуитивное одобрение худшего нравственного выбора. Фашист всегда ведёт себя наихудшим образом, и испытывает от этого наслаждение. Фашист знает как надо, но именно нарушая это, избавляясь от химеры совести, он испытывает примерно такое же наслаждение, какое испытывает Джекил, когда из него выходит Хайд.

   А вот теперь что касается Достоевского. Это долгий будет ответ. Простите меня. Я когда-то назвал Достоевского первым поэтом и пророком русского фашизма и не раскаиваюсь в этом. Что имеется в виду? Фашизм — это не нацизм, хотя по этой части у Достоевского были серьёзные грехи. Антисемитизм — это всё равно стыдно. И это не, допустим… Фашизм — это вообще не идеология, фашизм — это состояние, причём состояние иррациональное. Ненависть Достоевского ко всякой национальности и прежде всего к [Николаю] Чернышевскому, и прежде всего к «разумному эгоизму», она имела те же корни, какие имеет иррациональная, экстатическая, оргиастическая сущность фашизма — это наслаждение быть плохим, это инстинктивное, интуитивное одобрение худшего нравственного выбора. Фашист всегда ведёт себя наихудшим образом, и испытывает от этого наслаждение. Фашист знает как надо, но именно нарушая это, избавляясь от химеры совести, он испытывает примерно такое же наслаждение, какое испытывает Джекил, когда из него выходит Хайд.
4. «

   Вообще говоря, любовь похожа на индивидуальный террор, а разлука – на государственный.

   Вообще говоря, любовь похожа на индивидуальный террор, а разлука – на государственный.
5. «

   Пошлость — это всё, что человек делает не для себя, а для чужого мнения. Это любые потуги выглядеть как-то в соответствии с чуждыми критериями, то есть — это неорганичное поведение.

   Пошлость — это всё, что человек делает не для себя, а для чужого мнения. Это любые потуги выглядеть как-то в соответствии с чуждыми критериями, то есть — это неорганичное поведение.
6. «

   Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.

   Бунт элит всегда обречен. Их историческая роль всегда иная. Она заключается в том, чтобы проиграв, создать образец нравственного сопротивления.
7. «

   И в общем все, кто имел дело когда-нибудь с подобной ситуацией (измены), неважно, бисексуальной, гомосексуальной, неважно. Все, на чьих глазах нагло и беззастенчиво изменяли, понимают, что здесь нет верной линии поведения. Ее нет потому, что если ты будешь кротко прощать, ты — баба и размазня, как скажет тебе Елена Оттобальдовна. Ну, на чьих глазах разворачивался роман Черубино сначала с Волошиным, потом с Гумилевым. А если ты будешь бешено ревновать, ты ставишь себя в идиотское положение. Единственный вариант — это разорвать и уйти.

   И в общем все, кто имел дело когда-нибудь с подобной ситуацией (измены), неважно, бисексуальной, гомосексуальной, неважно. Все, на чьих глазах нагло и беззастенчиво изменяли, понимают, что здесь нет верной линии поведения. Ее нет потому, что если ты будешь кротко прощать, ты — баба и размазня, как скажет тебе Елена Оттобальдовна. Ну, на чьих глазах разворачивался роман Черубино сначала с Волошиным, потом с Гумилевым. А если ты будешь бешено ревновать, ты ставишь себя в идиотское положение. Единственный вариант — это разорвать и уйти.
8. «

   Вот понимаете, что как раз для меня, наверное, самый классический персонаж, самый мною любимый, это кум Тыква, потому что он как-то мою стратегию в жизни воспроизводит. Копить. Сначала копить кирпичи, потом копить вздохи. Помните, что кум Тыква всегда вздыхал. Ему говорят: «Что ты все вздыхаешь, старый идиот?» Он говорит: «Я накопил столько вздохов, пришла пора их потратить».

   Вот понимаете, что как раз для меня, наверное, самый классический персонаж, самый мною любимый, это кум Тыква, потому что он как-то мою стратегию в жизни воспроизводит. Копить. Сначала копить кирпичи, потом копить вздохи. Помните, что кум Тыква всегда вздыхал. Ему говорят: «Что ты все вздыхаешь, старый идиот?» Он говорит: «Я накопил столько вздохов, пришла пора их потратить».
9. «

   Мировая война, как много раз уже было сказано, — это самое радикальное средство остановить развитие. Затормозить его. Иначе человечество давно унеслось бы в такие дали, что пресловутая сингулярность настала бы уже в 40-50-е годы. Нет, случилось это пещерное торможение, в Европе — по одним мотивам, в России — по другим, но это не было частным российским самоубийством.

   Мировая война, как много раз уже было сказано, — это самое радикальное средство остановить развитие. Затормозить его. Иначе человечество давно унеслось бы в такие дали, что пресловутая сингулярность настала бы уже в 40-50-е годы. Нет, случилось это пещерное торможение, в Европе — по одним мотивам, в России — по другим, но это не было частным российским самоубийством.
10. «

    Постмодерн — это и есть адаптация высокого искусства до уровня массовой культуры.

    Постмодерн — это и есть адаптация высокого искусства до уровня массовой культуры.
11. «

    Есть вещи, вынести которые свыше человеческих сил; есть вещи, перенеся которые человек утрачивает желание и силу жить; есть пытки, непоправимо уродующие тело.

    Есть вещи, вынести которые свыше человеческих сил; есть вещи, перенеся которые человек утрачивает желание и силу жить; есть пытки, непоправимо уродующие тело.

    — Иммануил Заславский · книга
12. «

    Серебряный век с его пошлостью, презрением к жизни, утончённостью, избыточностью, навязчивой рекламой и саморекламой, гениальностью, дурным вкусом, космополитизмом — это все он.

    Серебряный век с его пошлостью, презрением к жизни, утончённостью, избыточностью, навязчивой рекламой и саморекламой, гениальностью, дурным вкусом, космополитизмом — это все он.

    — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
13. «

    Чехов писал в одном из моих любимых рассказов, в «Красавицах», что красота оставляет приятное, но тяжёлое чувство. С чем связана вот эта тяжесть, эта грусть? С её принципиальной недостижимостью. Ею никогда нельзя обладать. Красота всегда не отсюда. Это примерно то чувство, с каким смотришь на лесной закат над каким-нибудь озером: ты понимаешь, что ты никогда к этому не приблизишься. Мало того, что ты никогда так не сможешь, но это не может принадлежать. Это всегда привет из другого мира.

    Чехов писал в одном из моих любимых рассказов, в «Красавицах», что красота оставляет приятное, но тяжёлое чувство. С чем связана вот эта тяжесть, эта грусть? С её принципиальной недостижимостью. Ею никогда нельзя обладать. Красота всегда не отсюда. Это примерно то чувство, с каким смотришь на лесной закат над каким-нибудь озером: ты понимаешь, что ты никогда к этому не приблизишься. Мало того, что ты никогда так не сможешь, но это не может принадлежать. Это всегда привет из другого мира.
14. «

    Самому себя, как известно, классифицировать труднее всего — хотя бы потому, что классификация уже унизительна: допускать, что ты принадлежишь к некоему типу и есть еще такие, как ты, значит уже соглашаться на что-то негигиеничное вроде пользования чужой посудой, а в конце концов и на то, что на тебя распространяются общие закономерности вроде старения, смерти, нелюбимости.

    Самому себя, как известно, классифицировать труднее всего — хотя бы потому, что классификация уже унизительна: допускать, что ты принадлежишь к некоему типу и есть еще такие, как ты, значит уже соглашаться на что-то негигиеничное вроде пользования чужой посудой, а в конце концов и на то, что на тебя распространяются общие закономерности вроде старения, смерти, нелюбимости.

    — Свиридов · книга
15. «

    Я думаю, христианство знаете, почему победило? Оно именно потому и победило, что оно победить не могло. Потому что оно противоположно в каком-то смысле всей человеческой выгоде. И в этом смысле вытекает из всей человеческой природы. Потому что главная черта человеческой природы, — кто бы что бы ни говорил, меня никогда не разубедят — главная черта человеческой природы — это способность действовать вопреки своей выгоде. Мне скажут, что и лемминги массово бросаются в пропасть, да? Но это они делают в интересах популяции. А человек иногда делает то, что вообще вопреки выживанию, смыслу, всему. Способность христианства действовать вопреки жизни — вот это великое, на самом деле, открытие. Это то, о чем говорил Пастернак «Христианство на передовой», это сигнальная острота христианства. Это — удивительная способность швырнуть свою жизнь в лицо врагу рода человеческого. «А что ты со мной сделаешь, когда я и умереть не боюсь?» Вот «Если Бог за нас, то кто против нас» — это формула, после которой действительно уже все остальное становится бессмысленным. Оно, знаете, оно потому победило, что этого никак быть не могло.

    Я думаю, христианство знаете, почему победило? Оно именно потому и победило, что оно победить не могло. Потому что оно противоположно в каком-то смысле всей человеческой выгоде. И в этом смысле вытекает из всей человеческой природы. Потому что главная черта человеческой природы, — кто бы что бы ни говорил, меня никогда не разубедят — главная черта человеческой природы — это способность действовать вопреки своей выгоде. Мне скажут, что и лемминги массово бросаются в пропасть, да? Но это они делают в интересах популяции. А человек иногда делает то, что вообще вопреки выживанию, смыслу, всему. Способность христианства действовать вопреки жизни — вот это великое, на самом деле, открытие. Это то, о чем говорил Пастернак «Христианство на передовой», это сигнальная острота христианства. Это — удивительная способность швырнуть свою жизнь в лицо врагу рода человеческого. «А что ты со мной сделаешь, когда я и умереть не боюсь?» Вот «Если Бог за нас, то кто против нас» — это формула, после которой действительно уже все остальное становится бессмысленным. Оно, знаете, оно потому победило, что этого никак быть не могло.
16. «

    Главное, чему нас учит христианство — это не быть хуже врага. Хуже врага быть легко. Это быть лучше врага, умнее, сильнее, если угодно. В каком-то смысле — бесстрашнее, безбашеннее, как угодно… Одной силой гопника сломать нельзя. Ему можно продемонстрировать другую высоту духа. То, что у Толстого названо «наложена рука сильнейшего духом противника».

    Главное, чему нас учит христианство — это не быть хуже врага. Хуже врага быть легко. Это быть лучше врага, умнее, сильнее, если угодно. В каком-то смысле — бесстрашнее, безбашеннее, как угодно… Одной силой гопника сломать нельзя. Ему можно продемонстрировать другую высоту духа. То, что у Толстого названо «наложена рука сильнейшего духом противника».
17. «

    Я не люблю красивых женщин, Таков с рожденья мой девиз. Он Достоевским мне завещан - Врагом хорошеньких девиц.

    Я не люблю красивых женщин, Таков с рожденья мой девиз. Он Достоевским мне завещан - Врагом хорошеньких девиц.
18. «

    Кот, он может гулять сам по себе, но, вообще-то, кот — конформист. <...> А кот — это такой типаж женщины, который делает вид, что гуляет сама по себе, но при первой опасности бежит в дом под хозяйскую руку или под руку более сильного хозяина. Такой тип женщин есть, он не универсален, это, вообще, не женская природа, но такой тип есть. Всё кошкино гуляние «само по себе» — это до первого блюдца с молоком.

    Кот, он может гулять сам по себе, но, вообще-то, кот — конформист. <...> А кот — это такой типаж женщины, который делает вид, что гуляет сама по себе, но при первой опасности бежит в дом под хозяйскую руку или под руку более сильного хозяина. Такой тип женщин есть, он не универсален, это, вообще, не женская природа, но такой тип есть. Всё кошкино гуляние «само по себе» — это до первого блюдца с молоком.
19. «

    То, что делает человека белым или красным, каково предрасположение его, каковы особенности его — на этот вопрос Шолохов не отвечает. Один ответ есть в «Тихом Доне»: если человек сильнее всех остальных, как Григорий Мелехов, умнее, талантливее, физически сильнее, то он не вписывается ни в одну парадигму и его отторгают все. Это верная догадка. А что делает белым или красным? Понимаете, лучше всего чувствует себя конформист, который при белых белый, а при красных красный. И то, что это век конформистов, век приспособленцев, век хамелеонов, — это тоже почувствовано у него абсолютно точно.

    То, что делает человека белым или красным, каково предрасположение его, каковы особенности его — на этот вопрос Шолохов не отвечает. Один ответ есть в «Тихом Доне»: если человек сильнее всех остальных, как Григорий Мелехов, умнее, талантливее, физически сильнее, то он не вписывается ни в одну парадигму и его отторгают все. Это верная догадка. А что делает белым или красным? Понимаете, лучше всего чувствует себя конформист, который при белых белый, а при красных красный. И то, что это век конформистов, век приспособленцев, век хамелеонов, — это тоже почувствовано у него абсолютно точно.
20. «

    Я бросил пить в свое время, абсолютно, то есть совсем, и до сих пор не начал, именно потому, что ужас похмелья перевешивал всю радость от выпивки. Состояние похмелья — это состояние вины прежде всего, ты чувствуешь себя страшно и непоправимо виноватым. И вот это состояние в «Черном человеке» отражено. Это больная совесть, которая мучается. Черный человек ведь является не просто так, он является как укор совести, как ее укол, как напоминание о том, что ты не равен себе, что ты там наврал, здесь уступил, здесь поступил ниже, чем мог, и так далее. Вот я говорю, это страшный вариант судьбы, это, конечно, похмельный синдром. Но тем больше мужество Есенина, который нашел в себе силы пройти путь падения до конца и зафиксировать для нас его хронику, чтобы мы уже по этому пути не делали ни шагу.

    Я бросил пить в свое время, абсолютно, то есть совсем, и до сих пор не начал, именно потому, что ужас похмелья перевешивал всю радость от выпивки. Состояние похмелья — это состояние вины прежде всего, ты чувствуешь себя страшно и непоправимо виноватым. И вот это состояние в «Черном человеке» отражено. Это больная совесть, которая мучается. Черный человек ведь является не просто так, он является как укор совести, как ее укол, как напоминание о том, что ты не равен себе, что ты там наврал, здесь уступил, здесь поступил ниже, чем мог, и так далее. Вот я говорю, это страшный вариант судьбы, это, конечно, похмельный синдром. Но тем больше мужество Есенина, который нашел в себе силы пройти путь падения до конца и зафиксировать для нас его хронику, чтобы мы уже по этому пути не делали ни шагу.