For, indeed, 'tis a sweet and peculiar pleasure, (And blissful is he who such happiness finds,) To possess but a span of the hour of leisure, In elegant, pure, and aerial minds.
Будь я красавцем, долетел бы стон Сквозь ухо перламутровое эхом До сердца твоего, назло помехам, И был бы я за пыл вознаграждён. Но я не рыцарь доблестных времён, И грудь мою не облекать доспехам, Не пастушок блаженный, нежным смехом Пастушке говорящий, что влюблён. И всё ж твержу: «Ты сладостна!», я брежу: «Ты слаще сицилийских роз медовых В хмельной росе, поящей допьяна!» Я редкостной росой уста разнежу И под луной нарву цветов пунцовых - Мне колдовскую силу даст луна.
Прекрасное пленяет навсегда. К нему не остываешь. Никогда Не впасть ему в ничтожество... <...> ... Да, назло пороку, Луч красоты в одно мгновенье ока Сгоняет с сердца тучи. Таковы Луна и солнце, шелесты листвы, Гурты овечьи, таковы нарциссы В густой траве, где под прикрытьем мыса Ручьи защиты ищут от жары, И точно так рассыпаны дары Лесной гвоздики на лесной поляне. И таковы великие преданья О славных мёртвых первых дней земли, Что мы детьми слыхали иль прочли.
Ах, женщина! Когда вгляжусь в тебя, То гордую, то ветрено-простую, Ребячливо-смешливую, взыскую Лишь света, что рождает сам себя; Возможно ль жить, всем сердцем не любя...