Джонатан Сафран Фоер: 122 фразы, которые разошлись на цитаты

Джонатан Сафран Фоер — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 122 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   Я положила на него руку. Мне всегда было так важно до него дотрагиваться. Ради этого я жила. До сих пор не знаю, почему. Крошечные, ни к чему не обязывающие прикосновения. Моих пальцев к его плечу. Наших бедер, когда нас стиснет в битком набитом автобусе. Не знаю зачем, но мне это было необходимо. Иногда думала: вот бы сшить все эти прикосновения в одно. Сколько раз сотни тысяч пальцев должны прикоснуться друг к другу, чтобы получилась любовь?... Зачем вообще люди занимаются любовью?

   Я положила на него руку. Мне всегда было так важно до него дотрагиваться. Ради этого я жила. До сих пор не знаю, почему. Крошечные, ни к чему не обязывающие прикосновения. Моих пальцев к его плечу. Наших бедер, когда нас стиснет в битком набитом автобусе. Не знаю зачем, но мне это было необходимо. Иногда думала: вот бы сшить все эти прикосновения в одно. Сколько раз сотни тысяч пальцев должны прикоснуться друг к другу, чтобы получилась любовь?... Зачем вообще люди занимаются любовью?

   — Жутко громко и запредельно близко · книга
2. «

   Именно бабушка меня научила, что один чайный пакетик сделает столько кружек чая, сколько нужно, и что каждая часть яблока съедобна.

   Именно бабушка меня научила, что один чайный пакетик сделает столько кружек чая, сколько нужно, и что каждая часть яблока съедобна.

   — Поедание животных · книга
3. «

   Она была красивой, как человек, которого тебе не суждено встретить, но которого ты всегда мечтаешь встретить, как человек, который слишком хорош для тебя.

   Она была красивой, как человек, которого тебе не суждено встретить, но которого ты всегда мечтаешь встретить, как человек, который слишком хорош для тебя.

   — Полная иллюминация · книга
4. «

   К вечеру он достигал желаемого: он был один в океане своего горя, один в омуте своей бесцельной вины, один, даже в своем одиночестве. Я не грущу, — снова и снова повторял он. — Я не грущу. Как будто надеялся однажды убедить себя в этом. Или обмануть. Или убедить других — единственное, что хуже самой печали, — это когда ты не можешь скрыть её от других. Я не грущу. Я не грущу. А ведь жизнь его, подобно пустой белой комнате, была полна неограниченными возможностями для счастья. Когда он засыпал, сердце сворачивалось в изножье его кровати, точно домашний зверек, живущий сам по себе. Но наутро оно вновь оказывалось в клетке, за решеткой ребер, немного отяжелевшее, ослабевшее, но, как и прежде, работающее без сбоев.

   К вечеру он достигал желаемого: он был один в океане своего горя, один в омуте своей бесцельной вины, один, даже в своем одиночестве. Я не грущу, — снова и снова повторял он. — Я не грущу. Как будто надеялся однажды убедить себя в этом. Или обмануть. Или убедить других — единственное, что хуже самой печали, — это когда ты не можешь скрыть её от других. Я не грущу. Я не грущу. А ведь жизнь его, подобно пустой белой комнате, была полна неограниченными возможностями для счастья. Когда он засыпал, сердце сворачивалось в изножье его кровати, точно домашний зверек, живущий сам по себе. Но наутро оно вновь оказывалось в клетке, за решеткой ребер, немного отяжелевшее, ослабевшее, но, как и прежде, работающее без сбоев.

   — Полная иллюминация · книга
5. «

   Каждая вдова просыпается однажды утром после многих лет чистой и неизбывной скорби и понимает, что хорошо выспалась, и с удовольствием завтракает, и слышит голос своего покойного мужа уже не все время, а лишь время от времени. Скорбь сменяется благотворной печалью. Каждый родитель, потерявший ребенка, когда-нибудь вновь находит повод засмеяться. Тембр теряет пронзительность. Острота притупляется. Боль стихает. Как резцом, мы все высекаем свою любовь из утраты. Я. Ты. Твои пра-пра-пра-правнуки. И мы учимся жить в этой любви.

   Каждая вдова просыпается однажды утром после многих лет чистой и неизбывной скорби и понимает, что хорошо выспалась, и с удовольствием завтракает, и слышит голос своего покойного мужа уже не все время, а лишь время от времени. Скорбь сменяется благотворной печалью. Каждый родитель, потерявший ребенка, когда-нибудь вновь находит повод засмеяться. Тембр теряет пронзительность. Острота притупляется. Боль стихает. Как резцом, мы все высекаем свою любовь из утраты. Я. Ты. Твои пра-пра-пра-правнуки. И мы учимся жить в этой любви.

   — Полная иллюминация · книга
6. «

   Это нормально — не разбираться в себе.

   Это нормально — не разбираться в себе.

   — Жутко громко и запредельно близко · книга
7. «

   — Ничего не проходит. Само не проходит. Или ты занимаешься ситуацией, или она тобой.

   — Ничего не проходит. Само не проходит. Или ты занимаешься ситуацией, или она тобой.

   — Вот я · книга
8. «

   [...] это был один из лучших дней в моей жизни; день, который я прожил не думая о жизни.

   [...] это был один из лучших дней в моей жизни; день, который я прожил не думая о жизни.

   — Жутко громко и запредельно близко · книга
9. «

   Зачем лгать, если не во спасение?

   Зачем лгать, если не во спасение?

   — Жутко громко и запредельно близко · книга
10. «

    Что правильнее: считать, что у пещеры нет потолка или что там нет ничего, кроме потолка?

    Что правильнее: считать, что у пещеры нет потолка или что там нет ничего, кроме потолка?

    — Оскар Шелл · книга
11. «

    Из всех животных люди — единственные, кто краснеет, смеется, верит в Бога и целуется губами. Следовательно, чем больше мы целуемся губами, тем больше в нас человеческого.

    Из всех животных люди — единственные, кто краснеет, смеется, верит в Бога и целуется губами. Следовательно, чем больше мы целуемся губами, тем больше в нас человеческого.

    — Жутко громко и запредельно близко · книга
12. «

    Я знаю, что правильных вещей может быть больше, чем одна. Их может быть две. Их может вообще не быть

    Я знаю, что правильных вещей может быть больше, чем одна. Их может быть две. Их может вообще не быть

    — Алекс · книга
13. «

    Я изобретал дома не для того, чтобы их улучшить, а чтобы показать ей, что они неважны, мы могли жить в любом доме, в любом городе, в любой стране, в любом веке, и быть счастливы, как если бы весь мир был нашим домом. В ночь перед тем как все потерять, я напечатал на машинке наш последний будущий дом: «Дорогая Анна, мы поселимся в веренице домов, ютящихся по склонам альп и ни в одном не будем спать дважды. Проснувшись и позавтракав, мы будем на санках съезжать к следующему дому. И едва распахнем дверь, как наш вчерашний дом будет разрушен и воздвигнут заново. А от подножия нас опять вознесут к вершине, и все начнется сначала».

    Я изобретал дома не для того, чтобы их улучшить, а чтобы показать ей, что они неважны, мы могли жить в любом доме, в любом городе, в любой стране, в любом веке, и быть счастливы, как если бы весь мир был нашим домом. В ночь перед тем как все потерять, я напечатал на машинке наш последний будущий дом: «Дорогая Анна, мы поселимся в веренице домов, ютящихся по склонам альп и ни в одном не будем спать дважды. Проснувшись и позавтракав, мы будем на санках съезжать к следующему дому. И едва распахнем дверь, как наш вчерашний дом будет разрушен и воздвигнут заново. А от подножия нас опять вознесут к вершине, и все начнется сначала».

    — Жутко громко и запредельно близко · книга
14. «

    Что если сделать прибор, распознающий всех, кого ты знаешь? Тогда у едущей по улице «Скорой» на крыше могла бы загораться надпись:

    Что если сделать прибор, распознающий всех, кого ты знаешь? Тогда у едущей по улице «Скорой» на крыше могла бы загораться надпись:

    — Жутко громко и запредельно близко · книга
15. «

    Что же до Неуклюжены, которую я никогда не обзываю Неуклюжиной, а всегда Игорьком, то это мальчик — высший сорт. Теперь мне очевидно, что он станет мужчиной с мощью и производительностью и что его мозг будет повышенно мускулистым. Мы не ведем объемистых разговоров, потому что он такой молчаливый человек, но я уверен, что мы друзья, и не думаю, что солгу, если скажу, что друзья первостепенные.

    Что же до Неуклюжены, которую я никогда не обзываю Неуклюжиной, а всегда Игорьком, то это мальчик — высший сорт. Теперь мне очевидно, что он станет мужчиной с мощью и производительностью и что его мозг будет повышенно мускулистым. Мы не ведем объемистых разговоров, потому что он такой молчаливый человек, но я уверен, что мы друзья, и не думаю, что солгу, если скажу, что друзья первостепенные.

    — Полная иллюминация · книга
16. «

    Нет ничего плохого в компромиссах. Даже если вся жизнь — сплошной компромизм.

    Нет ничего плохого в компромиссах. Даже если вся жизнь — сплошной компромизм.

    — Жутко громко и запредельно близко · книга
17. «

    Если еще раз напутаешь, — сказал Дедушка, жуя колбасу, — я остановлю машину, и ты выйдешь из неё с ногой в жопе. Это будет моя нога. Это будет твоя жопа. Понятна тебе эта вещь?

    Если еще раз напутаешь, — сказал Дедушка, жуя колбасу, — я остановлю машину, и ты выйдешь из неё с ногой в жопе. Это будет моя нога. Это будет твоя жопа. Понятна тебе эта вещь?

    — Дедушка · книга
18. «

    Если ничего не имеет значения, тогда нечего спасать.

    Если ничего не имеет значения, тогда нечего спасать.

    — Бабушка · книга
19. «

    Родители всегда знают больше детей, зато дети всегда умнее родителей.

    Родители всегда знают больше детей, зато дети всегда умнее родителей.

    — Жутко громко и запредельно близко · книга
20. «

    Если польются слезы, пущу их по изнанке щек.

    Если польются слезы, пущу их по изнанке щек.

    — Жутко громко и запредельно близко · книга