272 цитаты Элифа Шафака о жизни и людях

Ниже 272 цитаты Элифа Шафака — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   – Скажи, существует какое-нибудь средство, которое заставляет мужчину сходить с ума по женщине? – Конечно существует. Оно называется любовью.

   – Скажи, существует какое-нибудь средство, которое заставляет мужчину сходить с ума по женщине? – Конечно существует. Оно называется любовью.

   — Джахан · книга
2. «

   Ещё несколько десятилетий назад все передовые учёные были убеждены, что в двадцать первом веке религия просто исчезнет. Вместо этого в конце семидесятых произошло её весьма эффектное возвращение. Подобно оперной диве, которой наскучил вынужденный отдых, религия вернулась на сцену, и голос её год от года становится всё более звучным. Сегодня вопросы веры вновь вызывают жаркие и непримиримые споры.

   Ещё несколько десятилетий назад все передовые учёные были убеждены, что в двадцать первом веке религия просто исчезнет. Вместо этого в конце семидесятых произошло её весьма эффектное возвращение. Подобно оперной диве, которой наскучил вынужденный отдых, религия вернулась на сцену, и голос её год от года становится всё более звучным. Сегодня вопросы веры вновь вызывают жаркие и непримиримые споры.

   — Азур · книга
3. «

   Человеческое тело – это великая тайна. Оно любит сражаться. Большинство людей не сознают, что их тело – настоящий воин, куда более сильный и выносливый, чем душа. Но подобно всем великим воинам, оно имеет свои уязвимые стороны. Если тело понимает, с каким именно врагом ему пришлось столкнуться, оно способно сопротивляться и нанести сокрушительный удар. Если враг остается для тела неопознанным, оно не в состоянии дать ему отпор.

   Человеческое тело – это великая тайна. Оно любит сражаться. Большинство людей не сознают, что их тело – настоящий воин, куда более сильный и выносливый, чем душа. Но подобно всем великим воинам, оно имеет свои уязвимые стороны. Если тело понимает, с каким именно врагом ему пришлось столкнуться, оно способно сопротивляться и нанести сокрушительный удар. Если враг остается для тела неопознанным, оно не в состоянии дать ему отпор.

   — Джамиля · книга
4. «

   Роженица знает, что нет рождения без боли, мать без боли не может подарить жизнь своему дитяти. Точно так же необходимы трудности, когда рождается другое «я». Глине, чтобы закалиться, надо пройти через огонь. Любви, чтобы стать совершеннее, надо пройти через боль.

   Роженица знает, что нет рождения без боли, мать без боли не может подарить жизнь своему дитяти. Точно так же необходимы трудности, когда рождается другое «я». Глине, чтобы закалиться, надо пройти через огонь. Любви, чтобы стать совершеннее, надо пройти через боль.

   — Шамс Тебризи · книга
5. «

   Недостаток любви оба компенсировали избытком ненависти.

   Недостаток любви оба компенсировали избытком ненависти.

   — Три дочери Евы · книга
6. «

   Время – это певчая птица, и, как и любую певчую птицу, его можно поймать. И держать, точно пленника, в клетке даже дольше, чем хватит воображения. Но время невозможно контролировать до бесконечности. Никакое заточение не длится долго.

   Время – это певчая птица, и, как и любую певчую птицу, его можно поймать. И держать, точно пленника, в клетке даже дольше, чем хватит воображения. Но время невозможно контролировать до бесконечности. Никакое заточение не длится долго.

   — Остров пропавших деревьев · книга
7. «

   Найденные и извлечённые из земли тела пропавших без вести передадут их близким, чтобы те могли устроить достойные похороны. Но и останки погибших, которым не суждено быть найденными, не окажутся брошенными на произвол судьбы. О них позаботится природа. Дикий тимьян и сладкий майоран прорастут из той же самой почвы, земля разверзнется, подобно трещине в окне, открывая путь для новых возможностей. Мириады птиц, летучих мышей и муравьёв унесут семена далеко-далеко, где те дадут новые побеги. И невинные жертвы удивительным образом продолжат жить, потому что природа именно так поступает со смертью: превращает внезапный конец в новое начало.

   Найденные и извлечённые из земли тела пропавших без вести передадут их близким, чтобы те могли устроить достойные похороны. Но и останки погибших, которым не суждено быть найденными, не окажутся брошенными на произвол судьбы. О них позаботится природа. Дикий тимьян и сладкий майоран прорастут из той же самой почвы, земля разверзнется, подобно трещине в окне, открывая путь для новых возможностей. Мириады птиц, летучих мышей и муравьёв унесут семена далеко-далеко, где те дадут новые побеги. И невинные жертвы удивительным образом продолжат жить, потому что природа именно так поступает со смертью: превращает внезапный конец в новое начало.

   — Остров пропавших деревьев · книга
8. «

   Дождь — это ведь грязь, хаос и ярость, словно нам их и без того мало. И ещё дождь — это борьба. Всегда. Десять миллионов человек, как барахтающиеся в воде беспомощные котята, тщетно сражаются с летящими каплями. Не то чтобы мы были совсем одиноки в этой борьбе. Вместе с нами — улицы с их допотопными названиями, нанесёнными по трафарету на жестяные таблички, и разбросанные здесь и там гробницы бесчисленных святых, и горы мусора, поджидающие на каждом углу, и пугающе огромные строительные котлованы, которые скоро превратятся в помпезные современные здания. Мы все злимся, когда небеса, разверзшись, плюют нам на голову. Но потом, когда на землю падают последние капли, а другие повисают на отмытых от пыли листьях, в беззащитное мгновенье, когда мы ещё не уверены, что дождь прекратился, и дождь тоже в этом не уверен, в светлый промежуток вдруг снисходит умиротворение. На протяжении одной долгой минуты небо будто извиняется за весь учинённый бардак. А мы, с пропитанными влагой волосами и сырыми обшлагами, всё ещё уныло и опасливо всматриваемся в прояснившееся лазурное небо. Смотрим и невольно улыбаемся в ответ. Мы прощаем небо. Всегда.

   Дождь — это ведь грязь, хаос и ярость, словно нам их и без того мало. И ещё дождь — это борьба. Всегда. Десять миллионов человек, как барахтающиеся в воде беспомощные котята, тщетно сражаются с летящими каплями. Не то чтобы мы были совсем одиноки в этой борьбе. Вместе с нами — улицы с их допотопными названиями, нанесёнными по трафарету на жестяные таблички, и разбросанные здесь и там гробницы бесчисленных святых, и горы мусора, поджидающие на каждом углу, и пугающе огромные строительные котлованы, которые скоро превратятся в помпезные современные здания. Мы все злимся, когда небеса, разверзшись, плюют нам на голову. Но потом, когда на землю падают последние капли, а другие повисают на отмытых от пыли листьях, в беззащитное мгновенье, когда мы ещё не уверены, что дождь прекратился, и дождь тоже в этом не уверен, в светлый промежуток вдруг снисходит умиротворение. На протяжении одной долгой минуты небо будто извиняется за весь учинённый бардак. А мы, с пропитанными влагой волосами и сырыми обшлагами, всё ещё уныло и опасливо всматриваемся в прояснившееся лазурное небо. Смотрим и невольно улыбаемся в ответ. Мы прощаем небо. Всегда.

   — Стамбульский бастард · книга
9. «

   Когда она ещё была жива, Текила Лейла всегда немного удивлялась и даже расстраивалась, если люди с большим удовольствием и одержимостью рассуждали о конце света. Казалось бы, как человек в здравом уме может настолько верить в эти сумасшедшие сценарии: астероиды, метеориты и кометы, повергающие планету в хаос? По мнению Лейлы, апокалипсис далеко не самое страшное. Вероятность мгновенного и полного уничтожения цивилизации пугает вовсе не так сильно, как простое осознание, что кончина отдельного человека не имеет никакого влияния на окружающий мир и жизнь будет идти своим чередом — с нами и без нас. А вот это, как всегда казалось Лейле, действительно жутко.

   Когда она ещё была жива, Текила Лейла всегда немного удивлялась и даже расстраивалась, если люди с большим удовольствием и одержимостью рассуждали о конце света. Казалось бы, как человек в здравом уме может настолько верить в эти сумасшедшие сценарии: астероиды, метеориты и кометы, повергающие планету в хаос? По мнению Лейлы, апокалипсис далеко не самое страшное. Вероятность мгновенного и полного уничтожения цивилизации пугает вовсе не так сильно, как простое осознание, что кончина отдельного человека не имеет никакого влияния на окружающий мир и жизнь будет идти своим чередом — с нами и без нас. А вот это, как всегда казалось Лейле, действительно жутко.

   — 10 минут 38 секунд в этом странном мире · книга
10. «

    Тело бывшего любовника – это карта, затягивающая вас в свои глубины и возвращающая на поверхность ту часть вашего естества, которая где-то когда-то затерялась в пути. Это ещё и потускневшее, треснувшее зеркало, которое демонстрирует вам, насколько вы изменились; подобно любому зеркалу, оно мечтает вновь стать целым.

    Тело бывшего любовника – это карта, затягивающая вас в свои глубины и возвращающая на поверхность ту часть вашего естества, которая где-то когда-то затерялась в пути. Это ещё и потускневшее, треснувшее зеркало, которое демонстрирует вам, насколько вы изменились; подобно любому зеркалу, оно мечтает вновь стать целым.

    — Остров пропавших деревьев · книга
11. «

    Как всё-таки странно устроена жизнь, думала она. С течением лет воспоминания блекнут, сердца черствеют, обещания оборачиваются обманом, убеждения теряют смысл. А фотография, это двухмерное изображение реальности, остаётся неизменной. Неизменной, как ложь, в которую по-прежнему хочется верить.

    Как всё-таки странно устроена жизнь, думала она. С течением лет воспоминания блекнут, сердца черствеют, обещания оборачиваются обманом, убеждения теряют смысл. А фотография, это двухмерное изображение реальности, остаётся неизменной. Неизменной, как ложь, в которую по-прежнему хочется верить.

    — Три дочери Евы · книга
12. «

    – Вселенная, говоришь? – спрашиваю я. – А что такое вселенная, ты знаешь? Это злоба, ненависть, жестокость… В этой вселенной люди убивают друг друга. – Угу, – кивает Зизхан и погружается в задумчивость, словно слышит обо всем этом впервые. Он закрывает глаза, и мне даже кажется, что он собирается вздремнуть. Но он говорит с закрытыми глазами, и голос звучит бодро: – Давай смотреть на природа. Животный убивать другой животный. Большой насекомый ест маленький. Волк ест овца. Много крови, очень много. Но животный и защищать друг друга. Рыбы плавать стаями. Птицы тоже. – Потому что в мире слишком много хищников. Если ты окружен себе подобными, у тебя больше шансов выжить. – Все мы надо заботиться друг о друге, – изрекает Зизхан. <...> – В природе есть гармония, – говорит он, старательно выговаривая трудное слово. – Есть гармония внутри тебя – вот вопрос. <...> – Будь по-твоему, – киваю я. – Пусть в природе царит гармония. Равновесие между добром и злом и все такое. Какой вывод из этого следует? Каждый может вытворять все, что в голову взбредет. Это твое гребаное равновесие все равно невозможно нарушить. – Нет, нет, не так. Нельзя делать что хотеть. Надо делать только то, что хотеть Бог. Я состоять из разных веществ. Ты тоже. Зизхан состоять из вода. А ты? Огонь, похоже, что так. Да, конечно, огонь. Всегда драться, потом жалеть. Язык острый, как стрела. Ты говорить, вселенная – дикие джунгли. В этих джунглях я разбивать свой сад. – О каком дерьмовом саде ты говоришь? – Дорогой друг, – произносит Зизхан, словно начинает читать письмо. – Злоба – это тигр. Ты смотреть на тигр и думать: какой большой животный. Он будет мой. Но никто не может приручить тигр. Он всех ест. – Оставь несчастных тигров в покое. Злобе мы научились не у них. Злобе мы учимся у других людей. Они так преуспели в ненависти к себе подобным, что никакие дикие звери за ними не угонятся. – Если ты любить только себя, это как хищная птица, – талдычит Зизхан, пропуская мои слова мимо ушей. – Гриф. Стервятник. Он говорит: лететь со мной, и станешь сильным. Но он врать. Если ты любить только себя, ты слабый. Если ты любить других, ты сильный.

    – Вселенная, говоришь? – спрашиваю я. – А что такое вселенная, ты знаешь? Это злоба, ненависть, жестокость… В этой вселенной люди убивают друг друга. – Угу, – кивает Зизхан и погружается в задумчивость, словно слышит обо всем этом впервые. Он закрывает глаза, и мне даже кажется, что он собирается вздремнуть. Но он говорит с закрытыми глазами, и голос звучит бодро: – Давай смотреть на природа. Животный убивать другой животный. Большой насекомый ест маленький. Волк ест овца. Много крови, очень много. Но животный и защищать друг друга. Рыбы плавать стаями. Птицы тоже. – Потому что в мире слишком много хищников. Если ты окружен себе подобными, у тебя больше шансов выжить. – Все мы надо заботиться друг о друге, – изрекает Зизхан. <...> – В природе есть гармония, – говорит он, старательно выговаривая трудное слово. – Есть гармония внутри тебя – вот вопрос. <...> – Будь по-твоему, – киваю я. – Пусть в природе царит гармония. Равновесие между добром и злом и все такое. Какой вывод из этого следует? Каждый может вытворять все, что в голову взбредет. Это твое гребаное равновесие все равно невозможно нарушить. – Нет, нет, не так. Нельзя делать что хотеть. Надо делать только то, что хотеть Бог. Я состоять из разных веществ. Ты тоже. Зизхан состоять из вода. А ты? Огонь, похоже, что так. Да, конечно, огонь. Всегда драться, потом жалеть. Язык острый, как стрела. Ты говорить, вселенная – дикие джунгли. В этих джунглях я разбивать свой сад. – О каком дерьмовом саде ты говоришь? – Дорогой друг, – произносит Зизхан, словно начинает читать письмо. – Злоба – это тигр. Ты смотреть на тигр и думать: какой большой животный. Он будет мой. Но никто не может приручить тигр. Он всех ест. – Оставь несчастных тигров в покое. Злобе мы научились не у них. Злобе мы учимся у других людей. Они так преуспели в ненависти к себе подобным, что никакие дикие звери за ними не угонятся. – Если ты любить только себя, это как хищная птица, – талдычит Зизхан, пропуская мои слова мимо ушей. – Гриф. Стервятник. Он говорит: лететь со мной, и станешь сильным. Но он врать. Если ты любить только себя, ты слабый. Если ты любить других, ты сильный.

    — Искендер · книга
13. «

    Межнациональная вражда бессмертна. И лишь добавляет новые слои к затвердевшим оболочкам.

    Межнациональная вражда бессмертна. И лишь добавляет новые слои к затвердевшим оболочкам.

    — Остров пропавших деревьев · книга
14. «

    Бестактность, за которую попросили прощения, не переставала быть бестактностью.

    Бестактность, за которую попросили прощения, не переставала быть бестактностью.

    — Честь · книга
15. «

    Не все способны понять, что честь – единственное богатство, принадлежавшее им в этом мире.

    Не все способны понять, что честь – единственное богатство, принадлежавшее им в этом мире.

    — Тарик Топрак · книга
16. «

    Смирение не означает слабость или покорность. Оно не ведет к фатализму или к подчинению. Напротив. В смирении заложена настоящая сила, которая созревает внутри человека. Тот, кто смиряется перед священной сущностью природы, будет жить в невозмутимом покое и безмятежности, даже если весь мир погрузится в хаос.

    Смирение не означает слабость или покорность. Оно не ведет к фатализму или к подчинению. Напротив. В смирении заложена настоящая сила, которая созревает внутри человека. Тот, кто смиряется перед священной сущностью природы, будет жить в невозмутимом покое и безмятежности, даже если весь мир погрузится в хаос.

    — Шамс Тебризи · книга
17. «

    Люди, конечно, полны странностей и противоречий. Желание ненавидеть и отталкивать у них практически равносильно потребности любить и обнимать. Их сердца, крепко-накрепко запертые, неожиданно распахиваются и затем снова сжимаются, словно кулак, не готовый ударить. Люди находят мышей и крыс отвратительными, а хомяков и песчанок милыми. Голуби символизируют мир во всём мире, хотя голуби — всего лишь разносчики городской заразы. Поросят считают очаровательными, но диких кабанов отстреливают. Люди восхищаются кедровками, однако терпеть не могут ворон — шумных родственников этих милых птичек. Собаки вызывают тёплые чувства, волки же становятся персонажами страшных сказок. Люди питают слабость к божьим коровкам, при этом с удовольствием давят клопов-солдатиков. Пчёлы пользуются у человека особой благосклонностью, чего не скажешь об осах. Мечехвостами восхищаются, зато с пауками, их дальними родственниками, совсем другая история… Я попыталась найти во всём этом хоть какую-то логику, однако в конце концов сдалась, поняв всю бесполезность этого занятия.

    Люди, конечно, полны странностей и противоречий. Желание ненавидеть и отталкивать у них практически равносильно потребности любить и обнимать. Их сердца, крепко-накрепко запертые, неожиданно распахиваются и затем снова сжимаются, словно кулак, не готовый ударить. Люди находят мышей и крыс отвратительными, а хомяков и песчанок милыми. Голуби символизируют мир во всём мире, хотя голуби — всего лишь разносчики городской заразы. Поросят считают очаровательными, но диких кабанов отстреливают. Люди восхищаются кедровками, однако терпеть не могут ворон — шумных родственников этих милых птичек. Собаки вызывают тёплые чувства, волки же становятся персонажами страшных сказок. Люди питают слабость к божьим коровкам, при этом с удовольствием давят клопов-солдатиков. Пчёлы пользуются у человека особой благосклонностью, чего не скажешь об осах. Мечехвостами восхищаются, зато с пауками, их дальними родственниками, совсем другая история… Я попыталась найти во всём этом хоть какую-то логику, однако в конце концов сдалась, поняв всю бесполезность этого занятия.

    — фиговое дерево · книга
18. «

    — Учитель, почему вы запрещаете нам показывать друг другу свои чертежи и рисунки? – спросил как-то Джахан. — Потому что вы станете их сравнивать. И если кто-то из вас возомнит, что он лучше остальных, душу его отравит яд гордыни. А если же кто-то, напротив, решит, что он хуже остальных, душу его отравит яд зависти. В любом случае, результат будет плачевным.

    — Учитель, почему вы запрещаете нам показывать друг другу свои чертежи и рисунки? – спросил как-то Джахан. — Потому что вы станете их сравнивать. И если кто-то из вас возомнит, что он лучше остальных, душу его отравит яд гордыни. А если же кто-то, напротив, решит, что он хуже остальных, душу его отравит яд зависти. В любом случае, результат будет плачевным.

    — Джахан · книга
19. «

    Сознание своей вины — чувство, к которому приходишь постепенно. Начинается всё с сомнения, крошечного, как вошь. Она поселяется на твоей коже, откладывает яйца, и вскоре на твоём теле не остаётся живого места.

    Сознание своей вины — чувство, к которому приходишь постепенно. Начинается всё с сомнения, крошечного, как вошь. Она поселяется на твоей коже, откладывает яйца, и вскоре на твоём теле не остаётся живого места.

    — Честь · книга
20. «

    В мире есть два типа городов: те, которые всем своим укладом постоянно убеждают жителей, что завтрашний их день, как и послезавтрашний, мало чем будет отличаться от дня сегодняшнего, и те, что, наоборот, то и дело напоминают своим гражданам о переменчивости жизни. Стамбул относится ко второму типу. Здесь нет времени заниматься самосозерцанием в ожидании, пока часы наконец-то пробьют час для какого-нибудь мало-мальски заметного события. Стамбульцы стремительно бросаются от одной экстренной новости к другой, ещё стремительнее переваривают их, пока не наступает черёд нового чрезвычайного происшествия, требующего их пристального внимания.

    В мире есть два типа городов: те, которые всем своим укладом постоянно убеждают жителей, что завтрашний их день, как и послезавтрашний, мало чем будет отличаться от дня сегодняшнего, и те, что, наоборот, то и дело напоминают своим гражданам о переменчивости жизни. Стамбул относится ко второму типу. Здесь нет времени заниматься самосозерцанием в ожидании, пока часы наконец-то пробьют час для какого-нибудь мало-мальски заметного события. Стамбульцы стремительно бросаются от одной экстренной новости к другой, ещё стремительнее переваривают их, пока не наступает черёд нового чрезвычайного происшествия, требующего их пристального внимания.

    — Три дочери Евы · книга