336 лучших цитат — Элиф Шафак

Ниже 336 цитат Элифа Шафака — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Быть может, это первый признак надвигающейся старости — сохранять имена покойных друзей и родственников в своих адресных книгах, продолжая тем самым их призрачное существование. Потому что настанет день, и ты сам превратишься в такое же имя с записанным рядом телефоном.

   Быть может, это первый признак надвигающейся старости — сохранять имена покойных друзей и родственников в своих адресных книгах, продолжая тем самым их призрачное существование. Потому что настанет день, и ты сам превратишься в такое же имя с записанным рядом телефоном.

   — Три дочери Евы · книга
2. «

   Налан уже имела достаточный опыт в этом деле и прекрасно знала, что, в отличие от масла и воды, эти два чувства с лёгкостью смешиваются. Те, кто ненавидит тебя, могут неожиданно проявить бешеное желание, а те, кто, казалось бы, любит, вдруг становятся злобными и жестокими, как только получают то, чего хотят.

   Налан уже имела достаточный опыт в этом деле и прекрасно знала, что, в отличие от масла и воды, эти два чувства с лёгкостью смешиваются. Те, кто ненавидит тебя, могут неожиданно проявить бешеное желание, а те, кто, казалось бы, любит, вдруг становятся злобными и жестокими, как только получают то, чего хотят.

   — 10 минут 38 секунд в этом странном мире · книга
3. «

   Когда люди сталкиваются с вещами, которые находятся за пределами их понимания, они дают своему воображению полную волю. Небылицы, которые они выдумывают, избавляют их от мучительного недоумения, для которого жизнь предоставляет слишком много поводов. Взять хотя бы наше пребывание в этом мире, столь краткое и мимолётное.

   Когда люди сталкиваются с вещами, которые находятся за пределами их понимания, они дают своему воображению полную волю. Небылицы, которые они выдумывают, избавляют их от мучительного недоумения, для которого жизнь предоставляет слишком много поводов. Взять хотя бы наше пребывание в этом мире, столь краткое и мимолётное.

   — Честь · книга
4. «

   ...я всегда поражался тому, как разительно меняется человек, становясь частью толпы. Обыкновенные мужчины, никогда прежде не замеченные в насилии, — ремесленники, торговцы, разносчики — превращались едва ли не в зверей, стоило им сойтись в толпу.

   ...я всегда поражался тому, как разительно меняется человек, становясь частью толпы. Обыкновенные мужчины, никогда прежде не замеченные в насилии, — ремесленники, торговцы, разносчики — превращались едва ли не в зверей, стоило им сойтись в толпу.

   — Хасан · книга
5. «

   Плачь, дорогуша. И никогда не стыдись своих слёз. Плачь — и никто не усомнится, что ты жива.

   Плачь, дорогуша. И никогда не стыдись своих слёз. Плачь — и никто не усомнится, что ты жива.

   — 10 минут 38 секунд в этом странном мире · книга
6. «

   После этого случая Джахан осознал: из любой схватки учитель выходит победителем отнюдь не потому, что облачен в неуязвимую броню. Нет, его секрет в ином: в умении приспосабливаться к обстоятельствам, не изменяя себе.

   После этого случая Джахан осознал: из любой схватки учитель выходит победителем отнюдь не потому, что облачен в неуязвимую броню. Нет, его секрет в ином: в умении приспосабливаться к обстоятельствам, не изменяя себе.

   — Ученик архитектора · книга
7. «

   — Зачем мне убивать себя? Скоро я выйду на свободу. Тут офицер Маклаглин привстаёт, перегибается через стол и, буравя меня глазами, говорит такую умную вещь, какой я от него никак не ожидал: — Алекс, мы ведь с вами знаем, что вы никогда не выйдете на свободу. Из тюрьмы вы можете выйти, это да. Но даже когда вы будете разгуливать по улицам, вы останетесь пленником преступления, которое совершили.

   — Зачем мне убивать себя? Скоро я выйду на свободу. Тут офицер Маклаглин привстаёт, перегибается через стол и, буравя меня глазами, говорит такую умную вещь, какой я от него никак не ожидал: — Алекс, мы ведь с вами знаем, что вы никогда не выйдете на свободу. Из тюрьмы вы можете выйти, это да. Но даже когда вы будете разгуливать по улицам, вы останетесь пленником преступления, которое совершили.

   — Искендер · книга
8. «

   Смерть не особо пугала её. Да и в жизнь после жизни она не верила — не могут все бесчинства этого мира обернуться благодатью в том. Будучи единственной открытой атеисткой среди друзей Лейлы, Налан считала плоть, а вовсе не абстрактность вроде души вечной. Её молекулы проникают в почву и дают удобрение растениям, эти растения поедают животные, а животных — люди, так что, несмотря на предположения большинства, человеческое тело бессмертно и находится в бесконечном путешествии по природным циклам. Чего ещё требовать от загробного мира?

   Смерть не особо пугала её. Да и в жизнь после жизни она не верила — не могут все бесчинства этого мира обернуться благодатью в том. Будучи единственной открытой атеисткой среди друзей Лейлы, Налан считала плоть, а вовсе не абстрактность вроде души вечной. Её молекулы проникают в почву и дают удобрение растениям, эти растения поедают животные, а животных — люди, так что, несмотря на предположения большинства, человеческое тело бессмертно и находится в бесконечном путешествии по природным циклам. Чего ещё требовать от загробного мира?

   — 10 минут 38 секунд в этом странном мире · книга
9. «

   Удивительно, но он не чувствовал печали. Он знал, что печаль придет позднее. Она всегда запаздывает.

   Удивительно, но он не чувствовал печали. Он знал, что печаль придет позднее. Она всегда запаздывает.

   — Ученик архитектора · книга
10. «

    Никто из живущих на земле людей не наделен одной лишь мудростью. Все мы наполовину мудрецы, наполовину глупцы.

    Никто из живущих на земле людей не наделен одной лишь мудростью. Все мы наполовину мудрецы, наполовину глупцы.

    — Деревенский голова · книга
11. «

    Первое поколение выживших – то, что пострадало сильнее всего, – несло свою боль близко к поверхности; воспоминания, точно занозы, врезались в плоть, некоторые прокалывали кожу, другие оставались невидимыми глазу. Между тем следующее поколение оказалось готово раскапывать прошлое и срывать печать молчания. Как ни странно, но в семьях вынужденных переселенцев, сохранивших шрамы войны и пострадавших от насилия, именно молодые обладали самой старой памятью.

    Первое поколение выживших – то, что пострадало сильнее всего, – несло свою боль близко к поверхности; воспоминания, точно занозы, врезались в плоть, некоторые прокалывали кожу, другие оставались невидимыми глазу. Между тем следующее поколение оказалось готово раскапывать прошлое и срывать печать молчания. Как ни странно, но в семьях вынужденных переселенцев, сохранивших шрамы войны и пострадавших от насилия, именно молодые обладали самой старой памятью.

    — Остров пропавших деревьев · книга
12. «

    Покинутая земля, где некогда кипела жизнь, всегда источает печаль.

    Покинутая земля, где некогда кипела жизнь, всегда источает печаль.

    — Честь · книга
13. «

    Порой не совершить какой-то поступок – это и есть подлинное свершение.

    Порой не совершить какой-то поступок – это и есть подлинное свершение.

    — Джахан · книга
14. «

    – Мм… Ты боишься щекотки? Лейла покачала головой. Большинству людей щекотно, когда дотрагиваются до их ступней или подмышек. Ей было щекотно, когда прикасались к её шее, но этого она ему не скажет. Ей казалось, стоит только сообщить людям о своём слабом месте, они непременно дотронутся до него. Она молчала.

    – Мм… Ты боишься щекотки? Лейла покачала головой. Большинству людей щекотно, когда дотрагиваются до их ступней или подмышек. Ей было щекотно, когда прикасались к её шее, но этого она ему не скажет. Ей казалось, стоит только сообщить людям о своём слабом месте, они непременно дотронутся до него. Она молчала.

    — Текила Лейла · книга
15. «

    В людях много странного и необъяснимого. Они считают насекомых отвратительными, но, когда божья коровка садится им на руку, радуются этому как счастливой примете. Они ненавидят крыс, но белки вызывают у них умиление. Грифы-стервятники кажутся им мерзкими, а за полётом орла они наблюдают с восхищением. Мух и москитов они убивают сотнями, а светлячками любуются как великим чудом. Золото они сделали предметом благоговейного культа, хотя для хозяйственных надобностей куда важнее железо и медь. На камни под ногами они не обращают внимания, а из-за отшлифованных самородков сходят с ума.

    В людях много странного и необъяснимого. Они считают насекомых отвратительными, но, когда божья коровка садится им на руку, радуются этому как счастливой примете. Они ненавидят крыс, но белки вызывают у них умиление. Грифы-стервятники кажутся им мерзкими, а за полётом орла они наблюдают с восхищением. Мух и москитов они убивают сотнями, а светлячками любуются как великим чудом. Золото они сделали предметом благоговейного культа, хотя для хозяйственных надобностей куда важнее железо и медь. На камни под ногами они не обращают внимания, а из-за отшлифованных самородков сходят с ума.

    — Честь · книга
16. «

    Лейла никогда не думала, что можно иметь больше пяти друзей. Иметь одного — и то огромное счастье. Если очень повезёт, будет два или три, а если уж родился под счастливой звездой — тогда квинтет, более чем достаточно на всю жизнь. Неумно стремиться к большему, дабы не ставить под удар тех, на кого рассчитываешь.

    Лейла никогда не думала, что можно иметь больше пяти друзей. Иметь одного — и то огромное счастье. Если очень повезёт, будет два или три, а если уж родился под счастливой звездой — тогда квинтет, более чем достаточно на всю жизнь. Неумно стремиться к большему, дабы не ставить под удар тех, на кого рассчитываешь.

    — 10 минут 38 секунд в этом странном мире · книга
17. «

    Дождь — это ведь грязь, хаос и ярость, словно нам их и без того мало. И ещё дождь — это борьба. Всегда. Десять миллионов человек, как барахтающиеся в воде беспомощные котята, тщетно сражаются с летящими каплями. Не то чтобы мы были совсем одиноки в этой борьбе. Вместе с нами — улицы с их допотопными названиями, нанесёнными по трафарету на жестяные таблички, и разбросанные здесь и там гробницы бесчисленных святых, и горы мусора, поджидающие на каждом углу, и пугающе огромные строительные котлованы, которые скоро превратятся в помпезные современные здания. Мы все злимся, когда небеса, разверзшись, плюют нам на голову. Но потом, когда на землю падают последние капли, а другие повисают на отмытых от пыли листьях, в беззащитное мгновенье, когда мы ещё не уверены, что дождь прекратился, и дождь тоже в этом не уверен, в светлый промежуток вдруг снисходит умиротворение. На протяжении одной долгой минуты небо будто извиняется за весь учинённый бардак. А мы, с пропитанными влагой волосами и сырыми обшлагами, всё ещё уныло и опасливо всматриваемся в прояснившееся лазурное небо. Смотрим и невольно улыбаемся в ответ. Мы прощаем небо. Всегда.

    Дождь — это ведь грязь, хаос и ярость, словно нам их и без того мало. И ещё дождь — это борьба. Всегда. Десять миллионов человек, как барахтающиеся в воде беспомощные котята, тщетно сражаются с летящими каплями. Не то чтобы мы были совсем одиноки в этой борьбе. Вместе с нами — улицы с их допотопными названиями, нанесёнными по трафарету на жестяные таблички, и разбросанные здесь и там гробницы бесчисленных святых, и горы мусора, поджидающие на каждом углу, и пугающе огромные строительные котлованы, которые скоро превратятся в помпезные современные здания. Мы все злимся, когда небеса, разверзшись, плюют нам на голову. Но потом, когда на землю падают последние капли, а другие повисают на отмытых от пыли листьях, в беззащитное мгновенье, когда мы ещё не уверены, что дождь прекратился, и дождь тоже в этом не уверен, в светлый промежуток вдруг снисходит умиротворение. На протяжении одной долгой минуты небо будто извиняется за весь учинённый бардак. А мы, с пропитанными влагой волосами и сырыми обшлагами, всё ещё уныло и опасливо всматриваемся в прояснившееся лазурное небо. Смотрим и невольно улыбаемся в ответ. Мы прощаем небо. Всегда.

    — Стамбульский бастард · книга
18. «

    Стычка с английским джентльменом редко доходит до рукопашной, но он может уничтожить тебя одной презрительной фразой.

    Стычка с английским джентльменом редко доходит до рукопашной, но он может уничтожить тебя одной презрительной фразой.

    — Честь · книга
19. «

    Мне бы очень хотелось, чтобы он меня простил. Простил бы от всего сердца. Конечно, я понимаю, что он не может меня любить. Об этом я и мечтать не могу. Но если бы он меня простил, это было бы лучше для него самого. Злоба — сильный токсин, способный вызвать рак.

    Мне бы очень хотелось, чтобы он меня простил. Простил бы от всего сердца. Конечно, я понимаю, что он не может меня любить. Об этом я и мечтать не могу. Но если бы он меня простил, это было бы лучше для него самого. Злоба — сильный токсин, способный вызвать рак.

    — Искендер · книга
20. «

    Чтобы сердцу исцелиться, надо дать глазам отдых.

    Чтобы сердцу исцелиться, надо дать глазам отдых.

    — Гульсум Казан · книга