210 цитат, которые говорила Елизавета Дворецкая

Елизавета Дворецкая — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 210 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Всякая дорога легка для того, кто очень стремится к её концу.

   Всякая дорога легка для того, кто очень стремится к её концу.

   — Эйрик · книга
2. «

   Загляда думала, какие странные девушки в северных странах. Если эта Гюда любила конунга, то зачем ей вся Норэйг? А если нет – то разве земля и подати сделают его лучше? Конечно, в любви богатого конунга больше чести. Но сама Загляда, думая о Вышеславе и Снэульве, о чести и любви, не колебалась в своём выборе.

   Загляда думала, какие странные девушки в северных странах. Если эта Гюда любила конунга, то зачем ей вся Норэйг? А если нет – то разве земля и подати сделают его лучше? Конечно, в любви богатого конунга больше чести. Но сама Загляда, думая о Вышеславе и Снэульве, о чести и любви, не колебалась в своём выборе.

   — Ветер с Варяжского моря · книга
3. «

   — Чего ты хочешь? — Пожелать тебе хорошего сна. - Ничего себе! Вломился, разбудил, а теперь хорошего сна желает!

   — Чего ты хочешь? — Пожелать тебе хорошего сна. - Ничего себе! Вломился, разбудил, а теперь хорошего сна желает!

   — Елисава Ярославна · книга
4. «

   За прошедшие три месяца он научился очень важному делу, которого раньше не знал, – он научился улыбаться.

   За прошедшие три месяца он научился очень важному делу, которого раньше не знал, – он научился улыбаться.

   — Чаша судеб · книга
5. «

   Может быть, ей и правда следовало уйти с ними. Может быть, еще не поздно догнать. Зачем ей тут оставаться – жертвой злобного родича, ставшего кровным врагом? Но она знала, что не уйдет оттуда, где есть надежда если не встретиться с мужем, то хотя бы узнать что-то о нем. Не для того их благословляли караваем, связывали руки свадебным рушником и осыпали зерном, соединяя навек, чтобы она сбежала, спасая себя и бросив его. Она сделала все, что могла, для последних представителей своего кровного рода и теперь должна думать лишь о муже. Не только самого Братилу, но даже памяти о нем она не предаст.

   Может быть, ей и правда следовало уйти с ними. Может быть, еще не поздно догнать. Зачем ей тут оставаться – жертвой злобного родича, ставшего кровным врагом? Но она знала, что не уйдет оттуда, где есть надежда если не встретиться с мужем, то хотя бы узнать что-то о нем. Не для того их благословляли караваем, связывали руки свадебным рушником и осыпали зерном, соединяя навек, чтобы она сбежала, спасая себя и бросив его. Она сделала все, что могла, для последних представителей своего кровного рода и теперь должна думать лишь о муже. Не только самого Братилу, но даже памяти о нем она не предаст.

   — Огнедева. Тайна древлянской княгини · книга
6. «

   — Я завоюю все страны Нордлёнда, Норвегию, Данию, Швецию… — Швецию не надо. — Ладно, оставим дядю Анунда в покое.

   — Я завоюю все страны Нордлёнда, Норвегию, Данию, Швецию… — Швецию не надо. — Ладно, оставим дядю Анунда в покое.

   — Елисава · книга
7. «

   Опыт и умение имеют значение, но гораздо важнее сила, способность держать удар, быстрота и устойчивость.

   Опыт и умение имеют значение, но гораздо важнее сила, способность держать удар, быстрота и устойчивость.

   — Лесная невеста. Проклятие Дивины · книга
8. «

   Даже собственные сёстры, жившие здесь замужем, смотрели на неё как на чужую: обрученная с князем, она вознеслась на высоту, будто девушка, взятая Солнцем в его небесный терем. Домашке, Лебеди и прочим о многом хотелось её расспросить, но они не смели. Да и она их едва узнавала: это были уже совсем не те девки, с которыми она провела всю жизнь. Половина из них уже ходили с осени «тяжёлыми »: и Домашка, и Веснояра, и даже Кринка. И все казались совсем другими, малознакомыми женщинами – так изменили их женские сороки поверх рогатых кичек, скрывшие волосы и в изобилии украшенные ткаными узорами, заушницами, пушками. У них теперь были совсем иные мысли, заботы, ожидания и надежды. Далеко разошлись их дороги: не докричишься теперь!

   Даже собственные сёстры, жившие здесь замужем, смотрели на неё как на чужую: обрученная с князем, она вознеслась на высоту, будто девушка, взятая Солнцем в его небесный терем. Домашке, Лебеди и прочим о многом хотелось её расспросить, но они не смели. Да и она их едва узнавала: это были уже совсем не те девки, с которыми она провела всю жизнь. Половина из них уже ходили с осени «тяжёлыми »: и Домашка, и Веснояра, и даже Кринка. И все казались совсем другими, малознакомыми женщинами – так изменили их женские сороки поверх рогатых кичек, скрывшие волосы и в изобилии украшенные ткаными узорами, заушницами, пушками. У них теперь были совсем иные мысли, заботы, ожидания и надежды. Далеко разошлись их дороги: не докричишься теперь!

   — Последний взгляд Марены · книга
9. «

   Если человек, много лет дравшийся рядом с тобой и деливший с тобой хлеб, вдруг оказывается предателем — это больнее его смерти.

   Если человек, много лет дравшийся рядом с тобой и деливший с тобой хлеб, вдруг оказывается предателем — это больнее его смерти.

   — Огненный волк · книга
10. «

    Он взял ее за плечи, и Медвянка тут же подалась к нему и уткнулась заплаканным лицом ему в грудь. Явор обнял ее, прижал к себе ее голову и глубоко вздохнул — не словами, хоть так он мог обещать ей свою защиту и утешение. И Медвянка не противилась, не рвалась из его рук, как вчера на забороле, а сама обхватила его, крепче зарылась лицом в его рубаху. И все вдруг изменилась, тоска отступила, ослабела, растаяла. Тепло и сила его объятий дали ей чувство защищенности и покоя, спрятали от пустых глаз Жели и бледного лика Морены. И слезы ее превратились в слезы радости, благодарности Матери Макоши за священный спасительный дар. Грубоватая заботливость, сердечное сочувствие, которые ожившее сердце Медвянки угадало за сдержанными неловкими словами Явора, сделали ее счастливой, — ведь она любима им, и даже сам Змей Горыныч не вырвет ее из его крепких рук.

    Он взял ее за плечи, и Медвянка тут же подалась к нему и уткнулась заплаканным лицом ему в грудь. Явор обнял ее, прижал к себе ее голову и глубоко вздохнул — не словами, хоть так он мог обещать ей свою защиту и утешение. И Медвянка не противилась, не рвалась из его рук, как вчера на забороле, а сама обхватила его, крепче зарылась лицом в его рубаху. И все вдруг изменилась, тоска отступила, ослабела, растаяла. Тепло и сила его объятий дали ей чувство защищенности и покоя, спрятали от пустых глаз Жели и бледного лика Морены. И слезы ее превратились в слезы радости, благодарности Матери Макоши за священный спасительный дар. Грубоватая заботливость, сердечное сочувствие, которые ожившее сердце Медвянки угадало за сдержанными неловкими словами Явора, сделали ее счастливой, — ведь она любима им, и даже сам Змей Горыныч не вырвет ее из его крепких рук.

    — Колодец старого волхва · книга
11. «

    Ну почему же самый сильный просыпается только тогда, когда загремит гром? Где же он раньше был?

    Ну почему же самый сильный просыпается только тогда, когда загремит гром? Где же он раньше был?

    — Дарована · книга
12. «

    Сила-то в нём по жилочкам переливается, а к ней ещё ум нужен. Чтоб подсказал, куда силу девать. А когда ум молчит, а сила наружу рвётся, то много бед она натворит. Сила без ума — что бешеный бык. И себе не хорошо, и всем вокруг плохо.

    Сила-то в нём по жилочкам переливается, а к ней ещё ум нужен. Чтоб подсказал, куда силу девать. А когда ум молчит, а сила наружу рвётся, то много бед она натворит. Сила без ума — что бешеный бык. И себе не хорошо, и всем вокруг плохо.

    — Щеката · книга
13. «

    Она была не так глупа, чтобы не понимать, какую чушь несет. А все из-за несбыточного желания, чтобы все в жизни оставалось как есть и никогда не менялось в худшую сторону. Мне пришлось с этими мечтаниями расстаться девяти лет от роду. А ей было уже все семнадцать. До сих пор жизнь ее баловала, а чем позже, тем труднее привыкать.

    Она была не так глупа, чтобы не понимать, какую чушь несет. А все из-за несбыточного желания, чтобы все в жизни оставалось как есть и никогда не менялось в худшую сторону. Мне пришлось с этими мечтаниями расстаться девяти лет от роду. А ей было уже все семнадцать. До сих пор жизнь ее баловала, а чем позже, тем труднее привыкать.

    — Предслава · книга
14. «

    Многие воины славно бьются, но рассказывать об их доблести приходится другим…

    Многие воины славно бьются, но рассказывать об их доблести приходится другим…

    — Ветер с Варяжского моря · книга
15. «

    Она смотрела на него с добротой и лаской, но её чувства были отстранёнными, не предназначенными именно ему. Так ласкова всякая берёза к тому, кто отдыхает в тени её ветвей.

    Она смотрела на него с добротой и лаской, но её чувства были отстранёнными, не предназначенными именно ему. Так ласкова всякая берёза к тому, кто отдыхает в тени её ветвей.

    — Огненный волк · книга
16. «

    – Чудной какой город у нас! – воскликнула она, обернувшись, но отец её оказался на корме, и она обратилась к Осене, сидевшему возле неё на бочонке. – И не понять, где ему начало, где конец… – А где всему миру начало-конец? – спросил в ответ Осеня.

    – Чудной какой город у нас! – воскликнула она, обернувшись, но отец её оказался на корме, и она обратилась к Осене, сидевшему возле неё на бочонке. – И не понять, где ему начало, где конец… – А где всему миру начало-конец? – спросил в ответ Осеня.

    — Загляда · книга
17. «

    Людям свойственно забывать такое, что, казалось бы, забыть невозможно никогда…

    Людям свойственно забывать такое, что, казалось бы, забыть невозможно никогда…

    — Предслава · книга
18. «

    «Уж слишком умными ты их считаешь!» – в горячке спора бросила она ему. «По себе сужу, – холодно ответил брат. – Так вернее».

    «Уж слишком умными ты их считаешь!» – в горячке спора бросила она ему. «По себе сужу, – холодно ответил брат. – Так вернее».

    — Мстислав · книга
19. «

    Он говорил смело, напористо, требовательно впивался глазами в лицо Явора. Так держится человек, с которым все самое страшное уже случилось и бояться ему больше нечего. Заглянув в глаза смерти, он не дрожал перед земными властителями, а словно бы спрашивал с них ответа за те страх и горе, какие ему пришлось пережить.

    Он говорил смело, напористо, требовательно впивался глазами в лицо Явора. Так держится человек, с которым все самое страшное уже случилось и бояться ему больше нечего. Заглянув в глаза смерти, он не дрожал перед земными властителями, а словно бы спрашивал с них ответа за те страх и горе, какие ему пришлось пережить.

    — Колодец старого волхва · книга
20. «

    Лучше смерть, чем жизнь зверя тому, кто родился человеком.

    Лучше смерть, чем жизнь зверя тому, кто родился человеком.

    — Огненный волк · книга