374 цитаты Франца Кафки, ставших крылатыми

Франц Кафка — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 374 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   Когда-то, много лет тому назад, я служил на узкоколейке в глубине России, таким покинутым, как там, я никогда не был. Я тогда искал такое место, чем больше одиночество окружало меня, тем приятнее мне было.

   Когда-то, много лет тому назад, я служил на узкоколейке в глубине России, таким покинутым, как там, я никогда не был. Я тогда искал такое место, чем больше одиночество окружало меня, тем приятнее мне было.

   — Воспоминания о дороге на Кальду · книга
2. «

   Нужно было посредничество: зло может соблазнить человека, но не может стать человеком.

   Нужно было посредничество: зло может соблазнить человека, но не может стать человеком.

   — Ангелы не летают · книга
3. «

   Если я обречен, то обречен не только на смерть, но обречен и на сопротивление до самой смерти.

   Если я обречен, то обречен не только на смерть, но обречен и на сопротивление до самой смерти.
4. «

   Многие заслуги литературы — пробуждение умов, сохранение целостности национального сознания, гордость и поддержка, которую черпает нация в литературе, временое, но приносящее свои плоды пробуждение высоких стремлений в подрастающем поколении, — все это может достичь даже такая литература, которая вследствие недостатка в выдающихся талантах имеет лишь видимость широко развитой.

   Многие заслуги литературы — пробуждение умов, сохранение целостности национального сознания, гордость и поддержка, которую черпает нация в литературе, временое, но приносящее свои плоды пробуждение высоких стремлений в подрастающем поколении, — все это может достичь даже такая литература, которая вследствие недостатка в выдающихся талантах имеет лишь видимость широко развитой.

   — Дневники · книга
5. «

   Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным. А вокруг себя, то ли от смятения чувств, то ли от их обострения, мы видим одних только чудищ, да еще, в зависимости от настроения и от раны, захватывающую или утомительную игру, точно в калейдоскопе. «Что мне делать?» или «Зачем мне это делать?» не спрашивают в этих местах.

   Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным. А вокруг себя, то ли от смятения чувств, то ли от их обострения, мы видим одних только чудищ, да еще, в зависимости от настроения и от раны, захватывающую или утомительную игру, точно в калейдоскопе. «Что мне делать?» или «Зачем мне это делать?» не спрашивают в этих местах.

   — Железнодорожные пассажиры · книга
6. «

   Всё — фантазия: семья, служба, друзья, улица; всё — фантазия, более далёкая или более близкая, и жена — фантазия; ближайшая же правда только в том, что ты бьёшься головой о стену камеры, в которой нет ни окон, ни дверей.

   Всё — фантазия: семья, служба, друзья, улица; всё — фантазия, более далёкая или более близкая, и жена — фантазия; ближайшая же правда только в том, что ты бьёшься головой о стену камеры, в которой нет ни окон, ни дверей.

   — Дневники · книга
7. «

   Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь.

   Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь.
8. «

   Только вот здоровье свое я на этом переезде вконец подорвал, а что у меня еще в жизни есть, кроме здоровья... Буду работать, сколько хватит силы, а как силы кончатся, лягу и помру. Работал до последнего дня и загубил себя у них на службе.

   Только вот здоровье свое я на этом переезде вконец подорвал, а что у меня еще в жизни есть, кроме здоровья... Буду работать, сколько хватит силы, а как силы кончатся, лягу и помру. Работал до последнего дня и загубил себя у них на службе.

   — Америка (Пропавший без вести) · книга
9. «

   Жизнь все время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно.

   Жизнь все время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно.
10. «

    Но ведь, кроме этой последней, ничтожной, исчезающей, почти несуществующей надежды, у вас ничего нет.

    Но ведь, кроме этой последней, ничтожной, исчезающей, почти несуществующей надежды, у вас ничего нет.

    — Замок · книга
11. «

    Как только я каким-либо образом осознаю, что оставляю в покое зло, устранить которое призван, я перестаю на какой-то момент ощущать мускулы рук.

    Как только я каким-либо образом осознаю, что оставляю в покое зло, устранить которое призван, я перестаю на какой-то момент ощущать мускулы рук.

    — Дневники · книга
12. «

    Было некогда содружество подлецов, то есть это были не подлецы, а обыкновенные люди. Они всегда держались вместе. Если, например, кто-то из них подловатым образом делал несчастным кого-то постороннего, не принадлежащего к их ассоциации, — то есть опять-таки ничего подлого тут не было, все делалось как обычно, как принято делать — и затем исповедовался перед содружеством, они это разбирали, выносили об этом суждение, налагали взыскание, прощали и так далее. Зла никому не желали, интересы отдельных лиц и ассоциации соблюдались строго, и исповедующемуся подыгрывали: «Что? Из-за этого ты огорчаешься? Ты же сделал то, что само собой разумелось, поступил так, как должен был поступить. Все другое было бы непонятно. Ты просто перевозбужден. Приди в себя!» Так они всегда держались вместе, даже после смерти они не выходили из содружества, а хороводом возносились на небо. В общем, полет их являл картину чистейшей детской невинности. Но поскольку перед небом все разбивается на свои составные части, они падали поистине каменными глыбами.

    Было некогда содружество подлецов, то есть это были не подлецы, а обыкновенные люди. Они всегда держались вместе. Если, например, кто-то из них подловатым образом делал несчастным кого-то постороннего, не принадлежащего к их ассоциации, — то есть опять-таки ничего подлого тут не было, все делалось как обычно, как принято делать — и затем исповедовался перед содружеством, они это разбирали, выносили об этом суждение, налагали взыскание, прощали и так далее. Зла никому не желали, интересы отдельных лиц и ассоциации соблюдались строго, и исповедующемуся подыгрывали: «Что? Из-за этого ты огорчаешься? Ты же сделал то, что само собой разумелось, поступил так, как должен был поступить. Все другое было бы непонятно. Ты просто перевозбужден. Приди в себя!» Так они всегда держались вместе, даже после смерти они не выходили из содружества, а хороводом возносились на небо. В общем, полет их являл картину чистейшей детской невинности. Но поскольку перед небом все разбивается на свои составные части, они падали поистине каменными глыбами.

    — Содружество подлецов · книга
13. «

    Хорошая режиссура может превратить плохое сочинение в замечательное театральное зрелище.

    Хорошая режиссура может превратить плохое сочинение в замечательное театральное зрелище.

    — Дневники · книга
14. «

    Бывают случаи, когда приговор можно вдруг услыхать неожиданно, от кого угодно, когда угодно.

    Бывают случаи, когда приговор можно вдруг услыхать неожиданно, от кого угодно, когда угодно.

    — Процесс · книга
15. «

    На самом деле поэт гораздо мельче и слабее среднего человека. Потому он гораздо острее и сильнее других ощущает тяжесть земного бытия. Для него самого его пение — лишь вопль.

    На самом деле поэт гораздо мельче и слабее среднего человека. Потому он гораздо острее и сильнее других ощущает тяжесть земного бытия. Для него самого его пение — лишь вопль.
16. «

    Кто процесс допускает, тот его проигрывает.

    Кто процесс допускает, тот его проигрывает.

    — Процесс · книга
17. «

    Это хорошее испытание меры несчастья — дать человеку совладать с собой в одиночестве.

    Это хорошее испытание меры несчастья — дать человеку совладать с собой в одиночестве.

    — Дневники · книга
18. «

    Но пение и шум — единственное, чему и вправду можно доверять в наших здешних телефонах, все остальное, что из них до нас доходит, сплошной обман слуха.

    Но пение и шум — единственное, чему и вправду можно доверять в наших здешних телефонах, все остальное, что из них до нас доходит, сплошной обман слуха.

    — Староста · книга
19. «

    За гробом Достоевского студенты хотели нести его кандалы. Он умер в рабочем квартале, на четвертом этаже доходного дома.

    За гробом Достоевского студенты хотели нести его кандалы. Он умер в рабочем квартале, на четвертом этаже доходного дома.

    — Дневники · книга
20. «

    Но если бы у меня не хватало тут верхней губы, там ушной раковины, здесь ребра, там пальца, если бы были на голове безволосые пятна, а на лице оспины, это бы еще не было достаточным подобием моего внутреннего несовершенства.

    Но если бы у меня не хватало тут верхней губы, там ушной раковины, здесь ребра, там пальца, если бы были на голове безволосые пятна, а на лице оспины, это бы еще не было достаточным подобием моего внутреннего несовершенства.

    — Дневники · книга