84 цитаты Франца Вертфоллен: красивые цитаты, ставших крылатыми

Подборка из 84 цитаты Франца Вертфоллен: красивые цитаты: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Конечно же, конечно, красота спутник божественности. И красота подавляет. По крайней мере, такая красота – красота как продолжение воли, когда тело, лицо – лишь слепок с внутреннего поражающего просто комка энергии. Действительно, теперь я готов поверить – древнегреческие божества светились. Вакх или Аполлон красотой, как силой и волей, исходили.

   Конечно же, конечно, красота спутник божественности. И красота подавляет. По крайней мере, такая красота – красота как продолжение воли, когда тело, лицо – лишь слепок с внутреннего поражающего просто комка энергии. Действительно, теперь я готов поверить – древнегреческие божества светились. Вакх или Аполлон красотой, как силой и волей, исходили.

   — Франц Вертфоллен · книга
2. «

   Ничего, Это песок. Я к нему не привыкну. Сухо и жарко, Пустынно слишком Для того, Чьи язычники- Предки Боготворили Море.

   Ничего, Это песок. Я к нему не привыкну. Сухо и жарко, Пустынно слишком Для того, Чьи язычники- Предки Боготворили Море.

   — Франц Вертфоллен · книга
3. «

   Музыка укачивала. Уводила вне кабинетика, куда-то под совсем чужое небо, чужие горячие звезды, может быть, пальмы. Под свет софитов, к берегу Тихого океана, где белоснежный песок и ледяные коктейли. И дамы в платьях настолько легких, что те плывут за ними по воздуху, повторяют любое движение. Он подпевал певцу. Он знал каждое слово, каждую нотку этого чужого легкомысленного ослепительного мира – знал, как хозяин. Он великолепно вёл. Твердо и плавно. Мягко и уверенно. Словно я заранее знала все движения, словно всё именно так и задумывалось с сотворения мира...

   Музыка укачивала. Уводила вне кабинетика, куда-то под совсем чужое небо, чужие горячие звезды, может быть, пальмы. Под свет софитов, к берегу Тихого океана, где белоснежный песок и ледяные коктейли. И дамы в платьях настолько легких, что те плывут за ними по воздуху, повторяют любое движение. Он подпевал певцу. Он знал каждое слово, каждую нотку этого чужого легкомысленного ослепительного мира – знал, как хозяин. Он великолепно вёл. Твердо и плавно. Мягко и уверенно. Словно я заранее знала все движения, словно всё именно так и задумывалось с сотворения мира...

   — Франц Вертфоллен · книга
4. «

   И никого так не любят боги, как любят они меня. Расплачиваюсь зрачками. Плата – невелика, Но, Мадонна! Как хотелось бы – Сердцем.

   И никого так не любят боги, как любят они меня. Расплачиваюсь зрачками. Плата – невелика, Но, Мадонна! Как хотелось бы – Сердцем.

   — Франц Вертфоллен
5. «

   Как бы я тогда сказал ей, В золотистом том окрасе Умирающего солнца, Тяжелеющего солнца, Да беременного солнца Красотой. Как бы я тогда сказал ей Что, пожалуй, Дальше жить уже не стоит, Оттого что мне священна Эта родинка на веке, И я верю, что не будет Совершенней больше Тел.

   Как бы я тогда сказал ей, В золотистом том окрасе Умирающего солнца, Тяжелеющего солнца, Да беременного солнца Красотой. Как бы я тогда сказал ей Что, пожалуй, Дальше жить уже не стоит, Оттого что мне священна Эта родинка на веке, И я верю, что не будет Совершенней больше Тел.

   — Франц Вертфоллен · книга
6. «

   Говорят, господни ангелы воздаяния – Серафимы – были улыбчивы. И когда карали они людей за грехи их, и когда ковчег охраняли – всё с улыбками. И кто разгадает улыбку Серафима, тот будет знать больше, чем плод с древа познания когда-либо не то, что Еве, – самому Люциферу открыл.

   Говорят, господни ангелы воздаяния – Серафимы – были улыбчивы. И когда карали они людей за грехи их, и когда ковчег охраняли – всё с улыбками. И кто разгадает улыбку Серафима, тот будет знать больше, чем плод с древа познания когда-либо не то, что Еве, – самому Люциферу открыл.

   — Франц Вертфоллен · книга
7. «

   Люди все — паяцы на ярмарке — щекочущей иногда ярмарке человеческого тщеславия. Играть мышцами, деньгами, связями, законами, завтра. Это всё — вечер. И это всё позже. Сейчас солнце, ласкающееся к воде, к пашням, запах гвоздики и роз.

   Люди все — паяцы на ярмарке — щекочущей иногда ярмарке человеческого тщеславия. Играть мышцами, деньгами, связями, законами, завтра. Это всё — вечер. И это всё позже. Сейчас солнце, ласкающееся к воде, к пашням, запах гвоздики и роз.

   — Франц Вертфоллен · книга
8. «

   Уважают за ум. За дело. За цепкость. За донесение правды.

   Уважают за ум. За дело. За цепкость. За донесение правды.

   — Франц Вертфоллен · книга
9. «

   Вы проявляете нежность, потому что хотите проявить нежность, которую вы чувствуете к ребёнку. Ребёнок должен быть в силе делать то же самое. Не — «Скажи, как любишь маму. Иди сюда, поцелуй папу!», ты целуешь маму, папу, бабушку, дедушку — кого угодно — когда у тебя есть желание проявить эту нежность. Не потому что тебя заставили, а потому что ты сам захотел сделать что-то хорошее.

   Вы проявляете нежность, потому что хотите проявить нежность, которую вы чувствуете к ребёнку. Ребёнок должен быть в силе делать то же самое. Не — «Скажи, как любишь маму. Иди сюда, поцелуй папу!», ты целуешь маму, папу, бабушку, дедушку — кого угодно — когда у тебя есть желание проявить эту нежность. Не потому что тебя заставили, а потому что ты сам захотел сделать что-то хорошее.

   — Франц Вертфоллен · книга
10. «

    Времена все свернутся в кольца, бирюзою застыв внутри, когда в небеса взовьется звон твоей обожженной земли – из волчонка ты станешь – волком, из котенка ты станешь – львом, и закружатся проволокой тонкой кобра с ястребом надо лбом.

    Времена все свернутся в кольца, бирюзою застыв внутри, когда в небеса взовьется звон твоей обожженной земли – из волчонка ты станешь – волком, из котенка ты станешь – львом, и закружатся проволокой тонкой кобра с ястребом надо лбом.

    — Франц Вертфоллен
11. «

    Напои меня, о, роза роз, жидкостью той, что не выбью, не вытащу из груди твоей сколько бы раз я в тебе ни был б. Сколько раз ни брал б тело – что крылья бабочек – не падает мне это нечто, привязавшее сердце моё к лодыжкам твоим крепче цепи любой, не падает плодом, покоренным, мне на ладонь, но течет янтарем с кожи ключиц твоих, когда обнимаешь за голову и прикладываешь губами к коже тонкой шеи твоей, течет янтарем – не напиться.

    Напои меня, о, роза роз, жидкостью той, что не выбью, не вытащу из груди твоей сколько бы раз я в тебе ни был б. Сколько раз ни брал б тело – что крылья бабочек – не падает мне это нечто, привязавшее сердце моё к лодыжкам твоим крепче цепи любой, не падает плодом, покоренным, мне на ладонь, но течет янтарем с кожи ключиц твоих, когда обнимаешь за голову и прикладываешь губами к коже тонкой шеи твоей, течет янтарем – не напиться.

    — Франц Вертфоллен · книга
12. «

    А я верю, Герберт, что время узорно. Как в Альпах тогда, в Санкт-Морице, когда, поставив мат, бросив халат на диван, выскочив в розоватый холод пушистого снегопада в плавках одних, чувствуя снег плечами, лопатками, я залезал к тебе в пар горячий минеральной, солоноватой воды, я знал, это вариация мелодии столь неповторимо родной, что её просто не могло не быть раньше, как не может не закольцеваться после.

    А я верю, Герберт, что время узорно. Как в Альпах тогда, в Санкт-Морице, когда, поставив мат, бросив халат на диван, выскочив в розоватый холод пушистого снегопада в плавках одних, чувствуя снег плечами, лопатками, я залезал к тебе в пар горячий минеральной, солоноватой воды, я знал, это вариация мелодии столь неповторимо родной, что её просто не могло не быть раньше, как не может не закольцеваться после.

    — Франц Вертфоллен · книга
13. «

    Больше всех наслаждался Герберт, зеленоглазым котом похрустывающий кростини и лакающий наши разговоры, как густые, пенные, холодные сливки.

    Больше всех наслаждался Герберт, зеленоглазым котом похрустывающий кростини и лакающий наши разговоры, как густые, пенные, холодные сливки.

    — Франц Вертфоллен · книга
14. «

    Мед мой, если б звезды могли рассыпаться бриллиантово-кокаиновой пылью и смешиваться с запахом сандала, то это была бы ты. Иногда тобой сложно перестать дышать.

    Мед мой, если б звезды могли рассыпаться бриллиантово-кокаиновой пылью и смешиваться с запахом сандала, то это была бы ты. Иногда тобой сложно перестать дышать.

    — Франц Вертфоллен
15. «

    Силуэт девочки становился с каждым разом всё прямее. Она выносила отходы с грацией и достоинством, с которыми даже Фрейя не носила сок своих золотых яблок. Не одну ночь я думал – что это. А понял за раз – свобода. Рамки в её голове падали, как домино. С каждой рамкой девочка становилась все меньше девочкой, все больше Фрейей.

    Силуэт девочки становился с каждым разом всё прямее. Она выносила отходы с грацией и достоинством, с которыми даже Фрейя не носила сок своих золотых яблок. Не одну ночь я думал – что это. А понял за раз – свобода. Рамки в её голове падали, как домино. С каждой рамкой девочка становилась все меньше девочкой, все больше Фрейей.

    — Франц Вертфоллен · книга
16. «

    Нежность моя, Да будет море тебе — Молоком, Корабли—корицей.

    Нежность моя, Да будет море тебе — Молоком, Корабли—корицей.

    — Франц Вертфоллен
17. «

    Говорят, из-за своего размера, мы не подозреваем, насколько вода вязкая вещь. Муравей, поймавшись лапой в каплю воды, не выбирается. Вот мы муравьишки, влипшие в наше счастье над красно-белым столом. Belle comme une perle d'eau (красивая как капелька воды) — вот уж действительно великолепное обозначение красоты — красиво, как капелька воды — вот так выглядит счастье.

    Говорят, из-за своего размера, мы не подозреваем, насколько вода вязкая вещь. Муравей, поймавшись лапой в каплю воды, не выбирается. Вот мы муравьишки, влипшие в наше счастье над красно-белым столом. Belle comme une perle d'eau (красивая как капелька воды) — вот уж действительно великолепное обозначение красоты — красиво, как капелька воды — вот так выглядит счастье.

    — Франц Вертфоллен · книга
18. «

    У него были кошачья грация, хищнически тихая походка и леопардовая подсушенность.

    У него были кошачья грация, хищнически тихая походка и леопардовая подсушенность.

    — Франц Вертфоллен · книга
19. «

    Хотелось церкви.

    Хотелось церкви.

    — Франц Вертфоллен · книга
20. «

    Любовью не торгуются. Любовь — это твоё счастье. Любить — это счастье. Не когда тебя любят, а любить кого-то, и действовать из этой любви. Вот это — высшее счастье, которое вообще может быть.

    Любовью не торгуются. Любовь — это твоё счастье. Любить — это счастье. Не когда тебя любят, а любить кого-то, и действовать из этой любви. Вот это — высшее счастье, которое вообще может быть.

    — Франц Вертфоллен · книга