23 фразы Густава Майринка для статуса

Ниже 23 цитаты Густава Майринка — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Внешность обманывает только круглого дурака.

   Внешность обманывает только круглого дурака.

   — Голем · книга
2. «

   Человеку найти свою пару более трудно, чем Моисею было сотворять чудо в Красном море.

   Человеку найти свою пару более трудно, чем Моисею было сотворять чудо в Красном море.

   — Зеленый лик · книга
3. «

   Тот, кто слишком резко меняет благодатную тьму на сияние дня, рискует испортить зрение.

   Тот, кто слишком резко меняет благодатную тьму на сияние дня, рискует испортить зрение.

   — Ангел западного окна · книга
4. «

   Жил-был человек, который так сильно разочаровался в жизни, что порешил никогда больше не вставать с постели. А всякий раз, когда спать было уже невмоготу, переворачивался на другой бок и снова засыпал...

   Жил-был человек, который так сильно разочаровался в жизни, что порешил никогда больше не вставать с постели. А всякий раз, когда спать было уже невмоготу, переворачивался на другой бок и снова засыпал...

   — Лихорадка · книга
5. «

   Что если стремление помочь было наружно чистым? Не скрывается ли в нем тайная ложь: себялюбивое, бессознательное желание наслаждаться ролью спасителя?

   Что если стремление помочь было наружно чистым? Не скрывается ли в нем тайная ложь: себялюбивое, бессознательное желание наслаждаться ролью спасителя?

   — Голем · книга
6. «

   Все на земле не что иное, как вечный символ в одеянии из праха.

   Все на земле не что иное, как вечный символ в одеянии из праха.

   — Голем · книга
7. «

   Жизнь наша есть не что иное, как обретшие внешнюю форму вопросы, вынашивающие во чреве своём зародыши ответов, и ответы, чреватые новыми вопросами. Тот, кто видит в жизни что-то другое, — глупец.

   Жизнь наша есть не что иное, как обретшие внешнюю форму вопросы, вынашивающие во чреве своём зародыши ответов, и ответы, чреватые новыми вопросами. Тот, кто видит в жизни что-то другое, — глупец.

   — Шемая Гиллель · книга
8. «

   Любовь — это для черни, аристократична только ненависть!

   Любовь — это для черни, аристократична только ненависть!

   — Ангел западного окна · книга
9. «

   Когда люди подымаются с ложа сна, они воображают, что они развеяли сон, и не знают, что становятся жертвой своих чувств, что делаются добычей нового сна, более глубокого, чем тот, из которого они только что вышли.

   Когда люди подымаются с ложа сна, они воображают, что они развеяли сон, и не знают, что становятся жертвой своих чувств, что делаются добычей нового сна, более глубокого, чем тот, из которого они только что вышли.

   — Голем · книга
10. «

    Разве вы не чувствуете, что нельзя помогать душе, — ослепшей, ощупью, своими особенными, таинственными путями стремящейся к свету, — может быть к новому, более яркому?..

    Разве вы не чувствуете, что нельзя помогать душе, — ослепшей, ощупью, своими особенными, таинственными путями стремящейся к свету, — может быть к новому, более яркому?..

    — Болонские слезки · книга
11. «

    Однажды в поздний ночной час мне пришлось наблюдать, как в обрывки бумаги, разбросанные по безлюдной площади, словно дьявол вселился — стоя под прикрытием домов, я не замечал ветра, — в дикий ярости носились они по кругу, преследуя друг друга, как будто этим хороводом хотели заклясть смерть, а потом ни с того ни с сего, казалось, успокаивались и, опустошенные, бессильно падали на землю, но лишь на мгновение, ибо уже в следующее на них вдруг снова что-то находило, и грязные, истерзанные клочья, охваченные безумным и бессмысленным бешенством, принимались кружиться в стремительном вихре и то, словно заговорщики, сбивались в кучу в какой-нибудь темной подворотне, то, одержимые новым приступом беспричинной злобы, внезапно бросались врассыпную; наконец, заметив меня, невольного свидетеля их жестоких игрищ, они почли за лучшее ретироваться и, зловеще шурша бумажными крыльями, поспешно скрылись за углом...

    Однажды в поздний ночной час мне пришлось наблюдать, как в обрывки бумаги, разбросанные по безлюдной площади, словно дьявол вселился — стоя под прикрытием домов, я не замечал ветра, — в дикий ярости носились они по кругу, преследуя друг друга, как будто этим хороводом хотели заклясть смерть, а потом ни с того ни с сего, казалось, успокаивались и, опустошенные, бессильно падали на землю, но лишь на мгновение, ибо уже в следующее на них вдруг снова что-то находило, и грязные, истерзанные клочья, охваченные безумным и бессмысленным бешенством, принимались кружиться в стремительном вихре и то, словно заговорщики, сбивались в кучу в какой-нибудь темной подворотне, то, одержимые новым приступом беспричинной злобы, внезапно бросались врассыпную; наконец, заметив меня, невольного свидетеля их жестоких игрищ, они почли за лучшее ретироваться и, зловеще шурша бумажными крыльями, поспешно скрылись за углом...

    — Голем · книга
12. «

    Я жестоко упрекал себя в том, что всё время видел в Ляпондере только убийцу и не замечал человека.

    Я жестоко упрекал себя в том, что всё время видел в Ляпондере только убийцу и не замечал человека.

    — Голем · книга
13. «

    ... стоит только высказать мысль, как она приобретает уже отвратительный привкус земного.

    ... стоит только высказать мысль, как она приобретает уже отвратительный привкус земного.

    — Голем · книга
14. «

    Непостижимый дух греха бродит по этим улицам днем и ночью и ищет воплощения. Он висит в воздухе, но мы не видим его. Он вдруг внедряется в какую-нибудь человеческую душу – мы и не знаем этого – то тут, то там – и прежде, чем мы можем опомниться, он уже теряет форму, и все исчезает.

    Непостижимый дух греха бродит по этим улицам днем и ночью и ищет воплощения. Он висит в воздухе, но мы не видим его. Он вдруг внедряется в какую-нибудь человеческую душу – мы и не знаем этого – то тут, то там – и прежде, чем мы можем опомниться, он уже теряет форму, и все исчезает.

    — Голем · книга
15. «

    Кто умеет искать, того не обмануть. Нет такой лжи, в которой не таилась бы правда.

    Кто умеет искать, того не обмануть. Нет такой лжи, в которой не таилась бы правда.

    — Зеленый лик · книга
16. «

    Он мне все рассказал. От переполненного сердца. И то, что вы дали ему денег. — Гиллель смотрел на меня пронизывающим взглядом и странно как-то подчеркивал каждое слово, но я не понял, чего он добивался. — Конечно, это прольет с неба несколько капель счастья... и... и... в... данном случае, это не повредит, но... — он на секунду задумался, — но иногда этим создается тяжелое страдание и для себя и для других. Вовсе не так легко оказывать помощь, как вы думаете, милый друг. Так было бы очень легко спасти мир. Вы не согласны?

    Он мне все рассказал. От переполненного сердца. И то, что вы дали ему денег. — Гиллель смотрел на меня пронизывающим взглядом и странно как-то подчеркивал каждое слово, но я не понял, чего он добивался. — Конечно, это прольет с неба несколько капель счастья... и... и... в... данном случае, это не повредит, но... — он на секунду задумался, — но иногда этим создается тяжелое страдание и для себя и для других. Вовсе не так легко оказывать помощь, как вы думаете, милый друг. Так было бы очень легко спасти мир. Вы не согласны?

    — Шемая Гиллель · книга
17. «

    Пространство и время — пустые фикции, что подтверждают предметы старины, древности той или иной эпохи, дожившие до наших дней. Только мы, люди, привязаны к времени и пространству...

    Пространство и время — пустые фикции, что подтверждают предметы старины, древности той или иной эпохи, дожившие до наших дней. Только мы, люди, привязаны к времени и пространству...

    — Ангел западного окна · книга
18. «

    Предрекать конец света – дело неблагодарное. Это делали так часто, что подобные пророчества мало кого убеждают.

    Предрекать конец света – дело неблагодарное. Это делали так часто, что подобные пророчества мало кого убеждают.

    — Зеленый лик · книга
19. «

    Вы живете пятьдесят лет, из них десять лет у вас крадет школа: остается сорок. И двадцать пожирает сон: остается двадцать. И десять — заботы: остается десять. И пять лет идет дождь: остается пять. Из них вы четыре проводите в страхе перед «завтра»; итак, вы живете один год — может быть! Почему вы не хотите умереть?! Смерть хороша. Там покой, всегда покой. И никаких забот о завтрашнем дне. Там безмолвное настоящее, какого вы не знаете, там нет ни ранее, ни позднее. Там безмолвное, настоящее, какого вы не знаете!

    Вы живете пятьдесят лет, из них десять лет у вас крадет школа: остается сорок. И двадцать пожирает сон: остается двадцать. И десять — заботы: остается десять. И пять лет идет дождь: остается пять. Из них вы четыре проводите в страхе перед «завтра»; итак, вы живете один год — может быть! Почему вы не хотите умереть?! Смерть хороша. Там покой, всегда покой. И никаких забот о завтрашнем дне. Там безмолвное настоящее, какого вы не знаете, там нет ни ранее, ни позднее. Там безмолвное, настоящее, какого вы не знаете!

    — Горбун Арон · книга
20. «

    — Как известно, экселенц, серьезно говорят лишь тупицы. Тот, кто не способен в иронии видеть серьезное, тот так же не способен иронически воспринимать ложную серьезность, которую ханжа почитает за основу мужественности; такой обязательно станет жертвой мнимой восторженности и так называемых «жизненных идеалов». Высшая мудрость кутается в шутовские одежды! Почему? Да потому, что все, понятое и признанное однажды как одежда, и только как «одежда» — в том числе и тело, — поневоле может быть только шутовской одеждой.

    — Как известно, экселенц, серьезно говорят лишь тупицы. Тот, кто не способен в иронии видеть серьезное, тот так же не способен иронически воспринимать ложную серьезность, которую ханжа почитает за основу мужественности; такой обязательно станет жертвой мнимой восторженности и так называемых «жизненных идеалов». Высшая мудрость кутается в шутовские одежды! Почему? Да потому, что все, понятое и признанное однажды как одежда, и только как «одежда» — в том числе и тело, — поневоле может быть только шутовской одеждой.

    — Зрцадло · книга