457 цитат Иосифа Александровича Бродского

Ниже 457 цитат Иосифа Александровича Бродского — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Зрение — средство приспособленья организма к враждебной среде. Даже когда вы к ней полностью приспособились, среда эта остается абсолютно враждебной. Враждебность среды растет по мере в ней вашего пребыванья; и зрение обостряется. Прекрасное ничему не угрожает. Прекрасное не таит опасности. Статуя Аполлона не кусается. <...> Требуется сапер, чтобы сделать опасное безопасным. Этим попыткам следует рукоплескать, оказывать всяческую поддержку. Но, отделившись от тела, глаз скорей всего предпочтет поселиться где-нибудь в Италии, Голландии или в Швеции.

   Зрение — средство приспособленья организма к враждебной среде. Даже когда вы к ней полностью приспособились, среда эта остается абсолютно враждебной. Враждебность среды растет по мере в ней вашего пребыванья; и зрение обостряется. Прекрасное ничему не угрожает. Прекрасное не таит опасности. Статуя Аполлона не кусается. <...> Требуется сапер, чтобы сделать опасное безопасным. Этим попыткам следует рукоплескать, оказывать всяческую поддержку. Но, отделившись от тела, глаз скорей всего предпочтет поселиться где-нибудь в Италии, Голландии или в Швеции.
2. «

   Твой Новый год по темно-синей волне средь моря городского плывет в тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будет свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево.

   Твой Новый год по темно-синей волне средь моря городского плывет в тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будет свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево.
3. «

   Пестроту июля, зелень весны осень превращает в черные строки, и зима читает ее упреки и зачитывает до белизны.

   Пестроту июля, зелень весны осень превращает в черные строки, и зима читает ее упреки и зачитывает до белизны.
4. «

   Глаза его заблестели, он пожал плечами и посмотрел вверх. Казалось, этот человек, который не любит признаваться в страданиях, смущен тем, что говорит.

   Глаза его заблестели, он пожал плечами и посмотрел вверх. Казалось, этот человек, который не любит признаваться в страданиях, смущен тем, что говорит.
5. «

   Сколь мысль мудра Природы — дать Глазам рыдать и наблюдать, Чтоб вещь найдя ничтожной, глаз Мог жалобу излить тотчас.

   Сколь мысль мудра Природы — дать Глазам рыдать и наблюдать, Чтоб вещь найдя ничтожной, глаз Мог жалобу излить тотчас.
6. «

   Грех — то, что наказуемо при жизни.

   Грех — то, что наказуемо при жизни.

   — Горбунов и Горчаков · книга
7. «

   Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет нам. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета?

   Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет нам. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета?
8. «

   Любовь сильней разлуки, но разлука длинней любви...

   Любовь сильней разлуки, но разлука длинней любви...

   — 20 сонетов к Марии Стюарт · книга
9. «

   Смерть — это то, что бывает с другими.

   Смерть — это то, что бывает с другими.
10. «

    Проклятый дар всепонимания, а следовательно всепрощения.

    Проклятый дар всепонимания, а следовательно всепрощения.

    — Меньше единицы · книга
11. «

    ... Убеждения — это твой дом, твой главный комфорт; ты копишь всю жизнь, чтоб его обставить. Если окружающий мир нищ и бесцветен, то ты заполняешь этот дом воображаемыми люстрами и персидскими коврами. Если этот мир был богат фактурой, то воображаемый декор твой будет чёрно-белым, с несколькими абстрактными стульями.

    ... Убеждения — это твой дом, твой главный комфорт; ты копишь всю жизнь, чтоб его обставить. Если окружающий мир нищ и бесцветен, то ты заполняешь этот дом воображаемыми люстрами и персидскими коврами. Если этот мир был богат фактурой, то воображаемый декор твой будет чёрно-белым, с несколькими абстрактными стульями.

    — Коллекционный экземпляр · книга
12. «

    Белые стены комнаты делаются белей от брошенного на них якобы для острастки взгляда, скорей привыкшего не к ширине полей, но к отсутствию в спектре их отрешенной краски.

    Белые стены комнаты делаются белей от брошенного на них якобы для острастки взгляда, скорей привыкшего не к ширине полей, но к отсутствию в спектре их отрешенной краски.
13. «

    Можно много построить и столько же можно разрушить и снова построить. Ничего нет страшней, чем развалины в сердце, ничего нет страшнее развалин, на которые падает дождь и мимо которых проносятся новые автомобили, по которым, как призраки, бродят люди с разбитым сердцем и дети в беретах, ничего нет страшнее развалин, которые перестают казаться метафорой и становятся тем, чем они были когда-то: домами.

    Можно много построить и столько же можно разрушить и снова построить. Ничего нет страшней, чем развалины в сердце, ничего нет страшнее развалин, на которые падает дождь и мимо которых проносятся новые автомобили, по которым, как призраки, бродят люди с разбитым сердцем и дети в беретах, ничего нет страшнее развалин, которые перестают казаться метафорой и становятся тем, чем они были когда-то: домами.
14. «

    Предо мною река распласталась под каменно-угольным дымом, за спиною трамвай прогремел на мосту невредимом, и кирпичных оград просветлела внезапно угрюмость. Добрый день, вот мы встретились, бедная юность.

    Предо мною река распласталась под каменно-угольным дымом, за спиною трамвай прогремел на мосту невредимом, и кирпичных оград просветлела внезапно угрюмость. Добрый день, вот мы встретились, бедная юность.
15. «

    Нет! Уезжать! Пускай когда-нибудь Меня возьмут громадные вагоны Мой дальний путь и твой высокий путь Теперь они тождественно огромны.

    Нет! Уезжать! Пускай когда-нибудь Меня возьмут громадные вагоны Мой дальний путь и твой высокий путь Теперь они тождественно огромны.
16. «

    Так стенные часы, сердцебиению вторя, Остановившись по эту, продолжают идти по ту Сторону моря.

    Так стенные часы, сердцебиению вторя, Остановившись по эту, продолжают идти по ту Сторону моря.
17. «

    И, как смерть холодна, роща стоит одна, без стремленья вослед, без особых примет.

    И, как смерть холодна, роща стоит одна, без стремленья вослед, без особых примет.
18. «

    ... Все тает — тебя здесь не бывало вовсе. Просто всего лишь снег, мною не сбитый плотно. Просто здесь образ твой входит к безумью в гости. И отбегает вспять — память всегда бесплотна.

    ... Все тает — тебя здесь не бывало вовсе. Просто всего лишь снег, мною не сбитый плотно. Просто здесь образ твой входит к безумью в гости. И отбегает вспять — память всегда бесплотна.

    — Прощальная ода · книга
19. «

    Раздается в лесу топор дровосека. Поваляюсь в сугробе, авось остыну. Ничего не остыну! Вообще забудьте! Я помышляю почти о бунте! Не присягал я косому Будде, за червонец помчусь за зайцем! Пусть закроется — где стамеска! - яснополянская хлеборезка! Непротивленье, панове, мерзко. Это мне — как серпом по яйцам! Как Аристотель на дне колодца, откуда не ведаю что берётся. Зло существует, чтоб с ним бороться, а не взвешивать на коромысле.

    Раздается в лесу топор дровосека. Поваляюсь в сугробе, авось остыну. Ничего не остыну! Вообще забудьте! Я помышляю почти о бунте! Не присягал я косому Будде, за червонец помчусь за зайцем! Пусть закроется — где стамеска! - яснополянская хлеборезка! Непротивленье, панове, мерзко. Это мне — как серпом по яйцам! Как Аристотель на дне колодца, откуда не ведаю что берётся. Зло существует, чтоб с ним бороться, а не взвешивать на коромысле.
20. «

    Я говорю с тобой, и не моя вина, если не слышно. Сумма дней, намозолив человеку глаза, так же влияет на связки. Мой голос глух, но, думаю, не назойлив.

    Я говорю с тобой, и не моя вина, если не слышно. Сумма дней, намозолив человеку глаза, так же влияет на связки. Мой голос глух, но, думаю, не назойлив.