14 цитат Кэтрина Бэннера — читать онлайн

Ниже 14 цитат Кэтрина Бэннера — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Затем, встревоженные неподтверждёнными слухами о том, что inglesi отберут медали, военные фотографии и извещения о смерти их мужей и сыновей на войне, люди потянулись в огороды и поля, чтобы зарыть эти реликвии. И даже Амедео как-то ночью взял медаль Флавио, завернул её в лоскут кожи и запрятал под пальмой во дворе.

   Затем, встревоженные неподтверждёнными слухами о том, что inglesi отберут медали, военные фотографии и извещения о смерти их мужей и сыновей на войне, люди потянулись в огороды и поля, чтобы зарыть эти реликвии. И даже Амедео как-то ночью взял медаль Флавио, завернул её в лоскут кожи и запрятал под пальмой во дворе.

   — Дом на краю ночи · книга
2. «

   Какая же огромная разница – быть отцом или просто любовником.

   Какая же огромная разница – быть отцом или просто любовником.

   — Амедео Эспозито · книга
3. «

   В трудные времена многие вспоминают о чудесах.

   В трудные времена многие вспоминают о чудесах.

   — Агата-рыбачка · книга
4. «

   А его личной путеводной звездой было обещание, которое он дал самому себе, — выжить в этой войне и вернуться домой на Кастелламаре. К концу войны Кастелламаре остался единственным местом, в которое он верил. Все остальное поглотила удушливая мгла войны.

   А его личной путеводной звездой было обещание, которое он дал самому себе, — выжить в этой войне и вернуться домой на Кастелламаре. К концу войны Кастелламаре остался единственным местом, в которое он верил. Все остальное поглотила удушливая мгла войны.

   — Дом на краю ночи · книга
5. «

   «Он всё ещё пребывал в том первобытном состоянии, в каком явился на свет: ни жены, ни друга, не считая приёмного отца, ни наследников.»

   «Он всё ещё пребывал в том первобытном состоянии, в каком явился на свет: ни жены, ни друга, не считая приёмного отца, ни наследников.»

   — Дом на краю ночи · книга
6. «

   Пока она соображала, что ответить, Андреа взял её ладонь и вложил в неё цветок. Это напомнило ей, как поэт Марио Ваццо вложил в ладонь её матери Пины Веллы хрупкий цветок. В детстве она не поняла смысла этого жеста. Теперь же поняла.

   Пока она соображала, что ответить, Андреа взял её ладонь и вложил в неё цветок. Это напомнило ей, как поэт Марио Ваццо вложил в ладонь её матери Пины Веллы хрупкий цветок. В детстве она не поняла смысла этого жеста. Теперь же поняла.

   — Мария-Грация Эспозито · книга
7. «

   Расскажи ей о себе. Расскажи ей свои истории. – Для Амедео не было более надёжного пусти к сердцу человека.

   Расскажи ей о себе. Расскажи ей свои истории. – Для Амедео не было более надёжного пусти к сердцу человека.

   — Амедео Эспозито · книга
8. «

   Он прикрепил её изнутри к фуражке, чтобы уберечь от грязи. А грязь была повсюду, и если не было грязи, то был лёд, когда не было льда, была вода, если не вода, то газ и туман. Это был мир стихий, здесь люди распадались на части, люди исходили пеной, люди кричали.

   Он прикрепил её изнутри к фуражке, чтобы уберечь от грязи. А грязь была повсюду, и если не было грязи, то был лёд, когда не было льда, была вода, если не вода, то газ и туман. Это был мир стихий, здесь люди распадались на части, люди исходили пеной, люди кричали.

   — Дом на краю ночи · книга
9. «

   — Чем ты его приручила? – спросила Мария-Грация; даже её прежде пугала неистовость мальчика. — Добром, Мариуцца, — ответила Кончетта, — тем же, чем ты приручила меня.

   — Чем ты его приручила? – спросила Мария-Грация; даже её прежде пугала неистовость мальчика. — Добром, Мариуцца, — ответила Кончетта, — тем же, чем ты приручила меня.

   — Мария-Грация Эспозито · книга
10. «

    Война — ненасытное огромное чудовище, поглощавшее города, острова, людей и отдавшее только одно — англичанина, благословением явившегося из моря. Война стала концом, но она же стала и началом.

    Война — ненасытное огромное чудовище, поглощавшее города, острова, людей и отдавшее только одно — англичанина, благословением явившегося из моря. Война стала концом, но она же стала и началом.

    — Дом на краю ночи · книга
11. «

    На этом острове все знают, что ты сделаешь, еще до того как ты сам это поймешь; здесь старые вдовы осыпают тебя молитвами, воспитывают тебя забулдыги-картежники; здесь рыбаки зовут тебя по имени еще до твоего рождения; на этом острове все еще возможно обладать душой глубокой, как океан, и непроницаемой, как ночная тьма.

    На этом острове все знают, что ты сделаешь, еще до того как ты сам это поймешь; здесь старые вдовы осыпают тебя молитвами, воспитывают тебя забулдыги-картежники; здесь рыбаки зовут тебя по имени еще до твоего рождения; на этом острове все еще возможно обладать душой глубокой, как океан, и непроницаемой, как ночная тьма.

    — Дом на краю ночи · книга
12. «

    Роберт, глядя на её вспыхнувшие щёки, считал, что его выдал голос, и переходил на более ровный тон, но продолжал признаваться в любви. Он не собирался останавливаться, ибо перестать признаваться ей в любви было для него сродни тому, чтобы перестать её любить.

    Роберт, глядя на её вспыхнувшие щёки, считал, что его выдал голос, и переходил на более ровный тон, но продолжал признаваться в любви. Он не собирался останавливаться, ибо перестать признаваться ей в любви было для него сродни тому, чтобы перестать её любить.

    — Дом на краю ночи · книга
13. «

    Сидя на ступеньках террасы, она с горечью размышляла, что по-прежнему совершенно одинока на этом острове. И что всегда будет отличаться от остальных: она девушка, за которую надо молиться, а не любить. Но Мария-Грация, как и остальные жители острова, не замечала очевидного: она была красива.

    Сидя на ступеньках террасы, она с горечью размышляла, что по-прежнему совершенно одинока на этом острове. И что всегда будет отличаться от остальных: она девушка, за которую надо молиться, а не любить. Но Мария-Грация, как и остальные жители острова, не замечала очевидного: она была красива.

    — Дом на краю ночи · книга
14. «

    Возвращаясь домой пасмурным утром в своё очередное временное жилище, он мыл руки, наливал себе кофе, раскрывал окна навстречу бодрому людскому гомону и принимался переписывать истории в свою красную книжку. Он делал это независимо от того, какая участь постигала его пациента, и всегда торжественно. В этом смысле его книга стала собранием торжества тысячи других жизней.

    Возвращаясь домой пасмурным утром в своё очередное временное жилище, он мыл руки, наливал себе кофе, раскрывал окна навстречу бодрому людскому гомону и принимался переписывать истории в свою красную книжку. Он делал это независимо от того, какая участь постигала его пациента, и всегда торжественно. В этом смысле его книга стала собранием торжества тысячи других жизней.

    — Дом на краю ночи · книга