13 афоризмов Кота Басё (Светланы Лаврентьева)

Ниже 13 цитат Кота Басё (Светланы Лаврентьева) — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Я любила тебя любовью больной, как Бог, изнывающий от нежности по ночам. Невозможная женщина, дай мне хотя бы боль. И мне будет, о чем молчать.

   Я любила тебя любовью больной, как Бог, изнывающий от нежности по ночам. Невозможная женщина, дай мне хотя бы боль. И мне будет, о чем молчать.
2. «

   Тут громко и яростно, кровь и пыль, чужие знамена летят под ноги. Зенит. Горизонт начинает плыть над пыльной дорогой... Мои дороги совсем не похожи на те, что ты привык измерять, не спеша, шагами. Здесь люди собой подперев кресты, становятся каждую ночь богами. Здесь псы так свирепы, что этим псам легко считать человека добычей. Зачем я вернулся? Не знаю сам. Война безнадежно вошла в привычку. Тут жарко и весело, как в аду, и, кажется, аду от нас не легче. Когда я вернусь, я тебя найду под старой оливой... И будет вечер, и сыр, и вино, молодое, как весенняя нежность и свежесть... Когда ты уснешь на моих руках, неловко закутавшись в край одежды, я буду беречь твой спокойный сон от мыслей тревожных, от шума мира. Я буду смотреть, как, взорвав песок, мои легионы проходят мимо. Я буду любить тебя так, что Рим, упавший в долину, осядет пылью... Подошвы сандалии единый ритм чеканят для тех, про кого забыли и кесарь, и боги, и друг, и брат. Порядок простой: убивай и празднуй. Зачем я вернулся?

   Тут громко и яростно, кровь и пыль, чужие знамена летят под ноги. Зенит. Горизонт начинает плыть над пыльной дорогой... Мои дороги совсем не похожи на те, что ты привык измерять, не спеша, шагами. Здесь люди собой подперев кресты, становятся каждую ночь богами. Здесь псы так свирепы, что этим псам легко считать человека добычей. Зачем я вернулся? Не знаю сам. Война безнадежно вошла в привычку. Тут жарко и весело, как в аду, и, кажется, аду от нас не легче. Когда я вернусь, я тебя найду под старой оливой... И будет вечер, и сыр, и вино, молодое, как весенняя нежность и свежесть... Когда ты уснешь на моих руках, неловко закутавшись в край одежды, я буду беречь твой спокойный сон от мыслей тревожных, от шума мира. Я буду смотреть, как, взорвав песок, мои легионы проходят мимо. Я буду любить тебя так, что Рим, упавший в долину, осядет пылью... Подошвы сандалии единый ритм чеканят для тех, про кого забыли и кесарь, и боги, и друг, и брат. Порядок простой: убивай и празднуй. Зачем я вернулся?
3. «

   Любовь моя не думает о высоком, поскольку она действительно высоко.

   Любовь моя не думает о высоком, поскольку она действительно высоко.
4. «

   Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава киндзмараули в моем бокале. Я сижу на террасе города, я никого из вас не люблю, как бы вы меня в обратном ни убеждали. Смотреть, как солнце ложится лицом в траву, как ярки наряды девушек на аллеях. Забывать вас — та еще мука, по существу, но я никого отныне не пожалею. Какой бесконечно прекрасный идет июль, какие рассветы, кровь в хрустале востока. Я знаю, что никого из вас не люблю, я заплатила — даже не помню сколько. Но важна ли цена, когда получаешь мир, открываешь глаза и видишь каждого, кто не тронут нашей проклятой любовью, не случающейся с людьми, состоящей из импульсов и нейронов. Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава свободным снам и грузинским винам.

   Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава киндзмараули в моем бокале. Я сижу на террасе города, я никого из вас не люблю, как бы вы меня в обратном ни убеждали. Смотреть, как солнце ложится лицом в траву, как ярки наряды девушек на аллеях. Забывать вас — та еще мука, по существу, но я никого отныне не пожалею. Какой бесконечно прекрасный идет июль, какие рассветы, кровь в хрустале востока. Я знаю, что никого из вас не люблю, я заплатила — даже не помню сколько. Но важна ли цена, когда получаешь мир, открываешь глаза и видишь каждого, кто не тронут нашей проклятой любовью, не случающейся с людьми, состоящей из импульсов и нейронов. Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава свободным снам и грузинским винам.
5. «

   Тонкие ткани, острые грани, море — живая ртуть. Слово умеет так тонко ранить, что ядом горчит во рту. Смелость ли, дерзость, такая пропасть — впору в неё шагнуть. Вот, посмотри, умирает робость оставить меня одну. Вот, посмотри, созревает смелость тебе говорить: «иди». Души как души, а это тело, и телу не запретить. Низменны страсти, низки пороги, прост поворот ключа. Если мы будем тревожить многих — научимся отличать. Небо от фальши, огонь от лести, космос от суеты. Мы навсегда остаемся вместе, ибо всегда просты, мы первородны, едины, вечны где-то в других мирах. Мы знаем, что истина — этот вечер, а все, что за ним — игра. Тонкие ткани, острые грани, море — металл луны. Слово умеет так больно ранить, поэтому мы должны быть осторожны — отмерить дозу, выждать условный час. Слово по капле идет подкожно и разделяет нас. Однажды мы встанем в чужих рассказах, с кем-то из прошлых снов. Мы не теряем ни страх, ни разум, не рушим своих основ. Просто приходит пора открыться тем, кто стучал в окно.

   Тонкие ткани, острые грани, море — живая ртуть. Слово умеет так тонко ранить, что ядом горчит во рту. Смелость ли, дерзость, такая пропасть — впору в неё шагнуть. Вот, посмотри, умирает робость оставить меня одну. Вот, посмотри, созревает смелость тебе говорить: «иди». Души как души, а это тело, и телу не запретить. Низменны страсти, низки пороги, прост поворот ключа. Если мы будем тревожить многих — научимся отличать. Небо от фальши, огонь от лести, космос от суеты. Мы навсегда остаемся вместе, ибо всегда просты, мы первородны, едины, вечны где-то в других мирах. Мы знаем, что истина — этот вечер, а все, что за ним — игра. Тонкие ткани, острые грани, море — металл луны. Слово умеет так больно ранить, поэтому мы должны быть осторожны — отмерить дозу, выждать условный час. Слово по капле идет подкожно и разделяет нас. Однажды мы встанем в чужих рассказах, с кем-то из прошлых снов. Мы не теряем ни страх, ни разум, не рушим своих основ. Просто приходит пора открыться тем, кто стучал в окно.
6. «

   Я ничего не вижу, кроме этого чёртова колеса, Вот оно поднимается, где-то под ним — леса, Благотаные райские кущи, живой ручей. Там я стал бы желанным, лучшим, а здесь — ничей. Ты прошел полкруга и был таков, и каждый таков, как ты, Потому что нет вечной жизни и дураков, никогда не боящихся высоты, Потому что там, куда поднимается неумолимое колесо, Кровь холодеет и останавливается, превращаясь в небесный сок. Говорят, ад находится под землей — ты не верь им, они не знают, что говорят, Ад — это тысячи метров над нами, где птицы небесные не парят. Десять секунд до встречи с ним... восемь, быстрее... семь... Те, кто оставил землю, поднимаются на чёртовом колесе. Оно стоит на вершине мира, над раем земным и небесным дном. Я боюсь высоты, но я знаю — туда придется идти одной. И когда ты подводишь меня к турникету, выпуская билет из рук, Я почти привыкаю к этому, начиная девятый круг.

   Я ничего не вижу, кроме этого чёртова колеса, Вот оно поднимается, где-то под ним — леса, Благотаные райские кущи, живой ручей. Там я стал бы желанным, лучшим, а здесь — ничей. Ты прошел полкруга и был таков, и каждый таков, как ты, Потому что нет вечной жизни и дураков, никогда не боящихся высоты, Потому что там, куда поднимается неумолимое колесо, Кровь холодеет и останавливается, превращаясь в небесный сок. Говорят, ад находится под землей — ты не верь им, они не знают, что говорят, Ад — это тысячи метров над нами, где птицы небесные не парят. Десять секунд до встречи с ним... восемь, быстрее... семь... Те, кто оставил землю, поднимаются на чёртовом колесе. Оно стоит на вершине мира, над раем земным и небесным дном. Я боюсь высоты, но я знаю — туда придется идти одной. И когда ты подводишь меня к турникету, выпуская билет из рук, Я почти привыкаю к этому, начиная девятый круг.
7. «

   Ищи меня...

   Ищи меня...
8. «

   Мне не больно, мама, я тяжелый металл, я живая ртуть, под ребром острие клинка и свинец во рту, я армирован, закален, заключен в слова, не найдется того, кто сможет меня ковать. Мне не больно, родная, нечему тут болеть. Потому что любовь проходит по мне, как плеть, но ни шрама не оставляет, я жив и цел, я в улыбке, застывающей на лице. Я и в голосе, мама, мой голос тебе знаком. Металлической ноткой, обманчивым холодком, он звенит стрелой, вонзается в каждый нерв…

   Мне не больно, мама, я тяжелый металл, я живая ртуть, под ребром острие клинка и свинец во рту, я армирован, закален, заключен в слова, не найдется того, кто сможет меня ковать. Мне не больно, родная, нечему тут болеть. Потому что любовь проходит по мне, как плеть, но ни шрама не оставляет, я жив и цел, я в улыбке, застывающей на лице. Я и в голосе, мама, мой голос тебе знаком. Металлической ноткой, обманчивым холодком, он звенит стрелой, вонзается в каждый нерв…
9. «

   Он приходит каждые сорок дней, открывает двери своим ключом, обнимает меня и молчит о ней так, что мысли пронизывают плечо. И я чувствую, как начинает ныть в подреберье, как спазм проникает вглубь, расходясь по сосудам, как будто нить догоняет упущенную иглу. Он молчит, улыбаясь, в Его глазах я читаю проклятое слово: долг. Он авансом её для меня писал, и теперь мне оплачивать каждый слог, каждый день, проведенный в её тепле, каждый шаг по запретным её мирам...

   Он приходит каждые сорок дней, открывает двери своим ключом, обнимает меня и молчит о ней так, что мысли пронизывают плечо. И я чувствую, как начинает ныть в подреберье, как спазм проникает вглубь, расходясь по сосудам, как будто нить догоняет упущенную иглу. Он молчит, улыбаясь, в Его глазах я читаю проклятое слово: долг. Он авансом её для меня писал, и теперь мне оплачивать каждый слог, каждый день, проведенный в её тепле, каждый шаг по запретным её мирам...
10. «

    Теряющий счастье боится счастливых.

    Теряющий счастье боится счастливых.
11. «

    Давай загадаем желание сбыться, встретиться, где-то столкнуться лбами, в списке попасть на одну страницу, к одной иконе прильнуть губами, давай почувствуем это «вместе», нутром, молекулой миокарда, давай случайно — в пролетах лестниц, на полке старенького плацкарта, на фотокарточке летних улиц из «полароида» иностранца; давай загадаем, чтоб нас вернули — и наконец-то начнем сбываться!

    Давай загадаем желание сбыться, встретиться, где-то столкнуться лбами, в списке попасть на одну страницу, к одной иконе прильнуть губами, давай почувствуем это «вместе», нутром, молекулой миокарда, давай случайно — в пролетах лестниц, на полке старенького плацкарта, на фотокарточке летних улиц из «полароида» иностранца; давай загадаем, чтоб нас вернули — и наконец-то начнем сбываться!
12. «

    Утро стартует в пять, такого не было никогда, особенно в августе – месяце переспелом. Время дегустировать вина и города, уезжать туда, где женщины и вода, но я ничего из этого не успела. Я застрявший между мирами путник, невоплотившийся человек, просыпаюсь рано, не ведаю, что к чему. Яблоки падают и катятся по траве, их наполняет янтарный свет, только с ним и ходить сквозь тьму. Где ты, память, сохранявшая до поры всех, кто был со мной, оставлял в моем сердце часть? Я не стану до последнего и навзрыд, не желаю ни сражения, ни игры, я устала говорить и не получать. Утро стартует в пять, такого не было сотни лет, дни должны проходить в молчании и трудах. Все меняется, и об этом нельзя жалеть. Яблоки светятся – крупными звездами на столе. Персеиды, кем-то сорванные в садах.

    Утро стартует в пять, такого не было никогда, особенно в августе – месяце переспелом. Время дегустировать вина и города, уезжать туда, где женщины и вода, но я ничего из этого не успела. Я застрявший между мирами путник, невоплотившийся человек, просыпаюсь рано, не ведаю, что к чему. Яблоки падают и катятся по траве, их наполняет янтарный свет, только с ним и ходить сквозь тьму. Где ты, память, сохранявшая до поры всех, кто был со мной, оставлял в моем сердце часть? Я не стану до последнего и навзрыд, не желаю ни сражения, ни игры, я устала говорить и не получать. Утро стартует в пять, такого не было сотни лет, дни должны проходить в молчании и трудах. Все меняется, и об этом нельзя жалеть. Яблоки светятся – крупными звездами на столе. Персеиды, кем-то сорванные в садах.
13. «

    Give me Fire

    Give me Fire