Что говорил Марио Пьюзо: 112 цитат

Подборка из 112 цитат Марио Пьюзо: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Один законник с портфелем в руках награбит больше, чем сто невежд с автоматами.

   Один законник с портфелем в руках награбит больше, чем сто невежд с автоматами.

   — Дон Корлеоне · книга
2. «

   У людей все более запутано, чем у белых медведей.

   У людей все более запутано, чем у белых медведей.

   — Дураки умирают · книга
3. «

   Людям, которых любишь, говорить «нет» нельзя — во всяком случае часто. В этом весь секрет. Когда же все-таки приходится, но твое «нет» должно прозвучать как «да». Или добейся, чтобы они тебе сами сказали это «нет». И не жалей на это времени и усилий.

   Людям, которых любишь, говорить «нет» нельзя — во всяком случае часто. В этом весь секрет. Когда же все-таки приходится, но твое «нет» должно прозвучать как «да». Или добейся, чтобы они тебе сами сказали это «нет». И не жалей на это времени и усилий.

   — Крестный отец · книга
4. «

   Если я смогу умереть со словами «Замечательная штука — жизнь», — все остальное можно не принимать всерьез. Надо научиться, как отец, ставить на первое место свою Семью, свой дом, своих детей, свой маленький мир.

   Если я смогу умереть со словами «Замечательная штука — жизнь», — все остальное можно не принимать всерьез. Надо научиться, как отец, ставить на первое место свою Семью, свой дом, своих детей, свой маленький мир.

   — Дон Корлеоне · книга
5. «

   Не считая себя волшебником, он искренне верил в волшебный мир.

   Не считая себя волшебником, он искренне верил в волшебный мир.

   — Джон Мерлин · книга
6. «

   — Кино — не искусство. Это магические фокусы для детей. — Может, идею ты уловил правильно. В любой форме это магия, а не искусство. Финт, который заставляет людей забывать обо всем, даже о смерти.

   — Кино — не искусство. Это магические фокусы для детей. — Может, идею ты уловил правильно. В любой форме это магия, а не искусство. Финт, который заставляет людей забывать обо всем, даже о смерти.

   — Джон Мерлин · книга
7. «

   Дон Корлеоне не сердился. Он давно понял, что общество часто наносит обиды, которые надо уметь стерпеть, потому что в этом мире беднейший из беднейших способен однажды открыть глаза и отомстить сильнейшему из сильнейших.

   Дон Корлеоне не сердился. Он давно понял, что общество часто наносит обиды, которые надо уметь стерпеть, потому что в этом мире беднейший из беднейших способен однажды открыть глаза и отомстить сильнейшему из сильнейших.

   — Дон Корлеоне · книга
8. «

   Успех эмоционально опустошает.

   Успех эмоционально опустошает.

   — Дураки умирают · книга
9. «

   Терпеть не могу кого-то ждать. Я не злился на них за то, что они опоздали. Так с чего им злиться на меня за то, что я их не дождался?

   Терпеть не могу кого-то ждать. Я не злился на них за то, что они опоздали. Так с чего им злиться на меня за то, что я их не дождался?

   — Джон Мерлин · книга
10. «

    Я никогда не вру людям, которых называю друзьями.

    Я никогда не вру людям, которых называю друзьями.

    — Дон Корлеоне · книга
11. «

    Смерть — это другая история. Я никогда не стану шутить со смертью. Это за пределом моих возможностей.

    Смерть — это другая история. Я никогда не стану шутить со смертью. Это за пределом моих возможностей.

    — Дураки умирают · книга
12. «

    Бонасера заговорил с присутствующими издалека, осторожно подбирая слова. – Не сочтите за невежливость, что моя дочь, крестница вашей жены, не присутствует на свадебном торжестве. Не ее вина в этом, она все еще лежит в больнице... Вито Корлеоне был безжалостен. – Я в курсе несчастья, постигшего вашу дочь, — произнес он, – и готов помочь, если могу быть чем-то полезным. Все-таки моя жена приходится ей крестной матерью, и мы помним о чести, которую вы нам оказали, – в этих бесстрастных словах заключался упрек. Ведь гробовщик никогда не именовал Корлеоне Крестным отцом, как полагалось. Гробовщик на секунду прикрыл глаза, потом опять заговорил голосом ровным и печальным, каким он обычно утешал родственников усопших в похоронной конторе: – Я вырастил свою дочь здесь, в Америке. Я уважаю американский образ жизни. Эта страна дала мне возможность встать на ноги. Я не навязывал дочери собственных правил, но учил ее уважать честь семьи. Она нашла себе приятеля. Я смирился с тем, что он не итальянец. Она не познакомила его с нами, но я старался не мешать ей жить, принимал все как должное. Это было моей ошибкой, я сам во всем виноват. Два месяца назад он повез ее покататься. С ними был еще один парень, постарше, его приятель. Они напоили мою девочку и хотели надругаться над ней. Как звери. Она не далась, не утратила чести. Тогда они избили ее, изуродовали. Когда я увидел свою дочь в больнице, глаз не было видно, нос перебит, челюсть сломана. Ей наложили скобы на лицо. Она плакала, хотя ей было больно даже плакать, и все спрашивала: «За что, папочка? Почему они так обошлись со мной?». И я плакал тоже. Слезы и теперь мешали говорить гробовщику Бонасере. Но голос его оставался ровным, монотонным. – Почему я плакал? Она была ласковой и преданной дочерью. Она была красивой, милой и доверчивой, а теперь никогда уже не сможет верить людям. И никогда не будет красивой, – Бонасера с трудом сдерживался, землистое лицо его побагровело. – Как это положено по закону, я обратился в полицию. Обоих арестовали, потом судили. Хотя суд признал их виновными, им дали по три года условно. Они ушли свободными прямо из зала суда. Я, как дурак, ждал справедливости, а эти подонки смеялись мне в лицо. И тогда я сказал жене: «Правосудия надо искать у дона Корлеоне» .

    Бонасера заговорил с присутствующими издалека, осторожно подбирая слова. – Не сочтите за невежливость, что моя дочь, крестница вашей жены, не присутствует на свадебном торжестве. Не ее вина в этом, она все еще лежит в больнице... Вито Корлеоне был безжалостен. – Я в курсе несчастья, постигшего вашу дочь, — произнес он, – и готов помочь, если могу быть чем-то полезным. Все-таки моя жена приходится ей крестной матерью, и мы помним о чести, которую вы нам оказали, – в этих бесстрастных словах заключался упрек. Ведь гробовщик никогда не именовал Корлеоне Крестным отцом, как полагалось. Гробовщик на секунду прикрыл глаза, потом опять заговорил голосом ровным и печальным, каким он обычно утешал родственников усопших в похоронной конторе: – Я вырастил свою дочь здесь, в Америке. Я уважаю американский образ жизни. Эта страна дала мне возможность встать на ноги. Я не навязывал дочери собственных правил, но учил ее уважать честь семьи. Она нашла себе приятеля. Я смирился с тем, что он не итальянец. Она не познакомила его с нами, но я старался не мешать ей жить, принимал все как должное. Это было моей ошибкой, я сам во всем виноват. Два месяца назад он повез ее покататься. С ними был еще один парень, постарше, его приятель. Они напоили мою девочку и хотели надругаться над ней. Как звери. Она не далась, не утратила чести. Тогда они избили ее, изуродовали. Когда я увидел свою дочь в больнице, глаз не было видно, нос перебит, челюсть сломана. Ей наложили скобы на лицо. Она плакала, хотя ей было больно даже плакать, и все спрашивала: «За что, папочка? Почему они так обошлись со мной?». И я плакал тоже. Слезы и теперь мешали говорить гробовщику Бонасере. Но голос его оставался ровным, монотонным. – Почему я плакал? Она была ласковой и преданной дочерью. Она была красивой, милой и доверчивой, а теперь никогда уже не сможет верить людям. И никогда не будет красивой, – Бонасера с трудом сдерживался, землистое лицо его побагровело. – Как это положено по закону, я обратился в полицию. Обоих арестовали, потом судили. Хотя суд признал их виновными, им дали по три года условно. Они ушли свободными прямо из зала суда. Я, как дурак, ждал справедливости, а эти подонки смеялись мне в лицо. И тогда я сказал жене: «Правосудия надо искать у дона Корлеоне» .

    — Америго Бонасера · книга
13. «

    — Ты просто не знаешь женщин, — ответил Пиппи. — Если ты ей нравишься, то можешь мочиться в рукомойник. А если не нравишься, то сделай ее хоть английской королевой, ей будет наплевать на тебя.

    — Ты просто не знаешь женщин, — ответил Пиппи. — Если ты ей нравишься, то можешь мочиться в рукомойник. А если не нравишься, то сделай ее хоть английской королевой, ей будет наплевать на тебя.

    — Пиппи · книга
14. «

    Иной долг способен сломить самую крепкую силу.

    Иной долг способен сломить самую крепкую силу.

    — Дон Корлеоне · книга
15. «

    Сила семьи, как и сила армии, в верности друг другу.

    Сила семьи, как и сила армии, в верности друг другу.

    — Первый Дон · книга
16. «

    Дружба – это всё. Дружба – это больше, чем талант. Это больше, чем власть. Это почти то же самое, что семья.

    Дружба – это всё. Дружба – это больше, чем талант. Это больше, чем власть. Это почти то же самое, что семья.

    — Дон Корлеоне · книга
17. «

    Настоящий мошенник может одним и тем же приемом провести тебя два, три, четыре, пять, шесть раз и все равно остаться твоим другом. Гронвелт знал, что в настоящем мошеннике должна тлеть искорка человеколюбия, жалости и сострадания. Настоящий мошенник должен искренне любить свою жертву. Настоящий мошенник должен всегда спешить на помощь и быть хорошим другом. Никакого противоречия тут не было. Все эти добродетели жизненно важны для настоящего мошенника. Они убеждают в его полной благонадежности. Только так он может избавить верного друга от сокровищ, которые нужны ему самому. Иногда речь идет не о деньгах. Иногда мошенник перетягивает на себя власть, принадлежащую другому человеку. Разумеется, мошеннику необходимы хитрость и безжалостность, но он — ничто, его видно насквозь, он — спринтер, если только у него нет сердца.

    Настоящий мошенник может одним и тем же приемом провести тебя два, три, четыре, пять, шесть раз и все равно остаться твоим другом. Гронвелт знал, что в настоящем мошеннике должна тлеть искорка человеколюбия, жалости и сострадания. Настоящий мошенник должен искренне любить свою жертву. Настоящий мошенник должен всегда спешить на помощь и быть хорошим другом. Никакого противоречия тут не было. Все эти добродетели жизненно важны для настоящего мошенника. Они убеждают в его полной благонадежности. Только так он может избавить верного друга от сокровищ, которые нужны ему самому. Иногда речь идет не о деньгах. Иногда мошенник перетягивает на себя власть, принадлежащую другому человеку. Разумеется, мошеннику необходимы хитрость и безжалостность, но он — ничто, его видно насквозь, он — спринтер, если только у него нет сердца.

    — Дураки умирают · книга
18. «

    Скажи им, что познакомилась с бравым парнем, итальянцем по происхождению, — недурен собой. С блеском учится в Дартмутском университете. Имеет крест «За боевые заслуги» плюс медаль «Пурпурное сердце». Честный. Работящий. Вот только папаша у него — главарь-мафиози, убивает нехороших людей, иногда дает взятки высоким чинам, и случается, его, по роду занятий, тоже нет-нет да и продырявят пулями. Что, однако, никоим образом не затрагивает его честного и работящего сына. Ну как, запомнишь?

    Скажи им, что познакомилась с бравым парнем, итальянцем по происхождению, — недурен собой. С блеском учится в Дартмутском университете. Имеет крест «За боевые заслуги» плюс медаль «Пурпурное сердце». Честный. Работящий. Вот только папаша у него — главарь-мафиози, убивает нехороших людей, иногда дает взятки высоким чинам, и случается, его, по роду занятий, тоже нет-нет да и продырявят пулями. Что, однако, никоим образом не затрагивает его честного и работящего сына. Ну как, запомнишь?

    — Майкл Корлеоне · книга
19. «

    В те долгие месяцы, когда дон посвящал его вне таинства фамильного промысла, Майкл как-то раз спросил: — Каким образом тебе удавалось использовать такого неуправляемого зверя, как Люка Брази? И дон объяснил ему. — Бывают на свете люди, — сказал он, — которые ходят и просят — прямо-таки требуют, — чтобы их убили. Ты сам, наверно, замечал. Они скандалят за игорным столом, набрасываются на тебя с кулаками, если ты оставил царапину на крыле их машины, оскорбляют первого встречного, не утруждая себя вопросом, на что этот человек способен. Я наблюдал однажды глупца, который приставал к компании опасных людей, нарочно стараясь разозлить их, сам будучи при этом, что называется, с голыми руками. Люди этой породы топают по земле, вопя: «Вот он я! Убейте меня!» И в желающих, как правило, нет недостатка. Мы каждый день читаем про это в газетах. Естественно, что люди этой породы приносят и другим много вреда. Таким человеком был Люка Брази. Но с тем существенным отличием, что его-то очень долго убить никому не удавалось. Большей частью с этой публикой связываться нет расчета — однако личность, подобная Люке Брази, может в умелых руках стать грозным оружием. Понимаешь, раз он не страшится смерти — и, больше того, сам ищет ее, — то фокус состоит в том, чтобы сделаться для него тем единственным в мире человеком, от которого он смерть принять не хочет. Чтобы одного лишь он страшился — не смерти, но того, что может принять ее от тебя. И тогда он твой.

    В те долгие месяцы, когда дон посвящал его вне таинства фамильного промысла, Майкл как-то раз спросил: — Каким образом тебе удавалось использовать такого неуправляемого зверя, как Люка Брази? И дон объяснил ему. — Бывают на свете люди, — сказал он, — которые ходят и просят — прямо-таки требуют, — чтобы их убили. Ты сам, наверно, замечал. Они скандалят за игорным столом, набрасываются на тебя с кулаками, если ты оставил царапину на крыле их машины, оскорбляют первого встречного, не утруждая себя вопросом, на что этот человек способен. Я наблюдал однажды глупца, который приставал к компании опасных людей, нарочно стараясь разозлить их, сам будучи при этом, что называется, с голыми руками. Люди этой породы топают по земле, вопя: «Вот он я! Убейте меня!» И в желающих, как правило, нет недостатка. Мы каждый день читаем про это в газетах. Естественно, что люди этой породы приносят и другим много вреда. Таким человеком был Люка Брази. Но с тем существенным отличием, что его-то очень долго убить никому не удавалось. Большей частью с этой публикой связываться нет расчета — однако личность, подобная Люке Брази, может в умелых руках стать грозным оружием. Понимаешь, раз он не страшится смерти — и, больше того, сам ищет ее, — то фокус состоит в том, чтобы сделаться для него тем единственным в мире человеком, от которого он смерть принять не хочет. Чтобы одного лишь он страшился — не смерти, но того, что может принять ее от тебя. И тогда он твой.

    — Дон Корлеоне · книга
20. «

    Есть много доводов, которыми ты оправдываешься перед собой, когда все-таки преступаешь закон.

    Есть много доводов, которыми ты оправдываешься перед собой, когда все-таки преступаешь закон.

    — Джон Мерлин · книга