69 цитат Мэри Шелли — подборка на все случаи

Подборка из 69 цитат Мэри Шелли: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Для исследования причины жизни мы вынуждены сперва обращаться к смерти.

   Для исследования причины жизни мы вынуждены сперва обращаться к смерти.

   — Франкенштейн · книга
2. «

   Жизнь, пускай полная страданий, все же дорога мне, и я буду ее защищать.

   Жизнь, пускай полная страданий, все же дорога мне, и я буду ее защищать.

   — Монстр Франкенштейна · книга
3. «

   Мне нужно общество человека, который сочувствовал бы мне и понимал с полуслова.

   Мне нужно общество человека, который сочувствовал бы мне и понимал с полуслова.

   — Роберт Уолтон · книга
4. «

   Даже ты, мой создатель, ненавидишь и отталкиваешь меня, свое творение, а ведь ты связан со мной узами, которые может расторгнуть только смерть одного из нас.

   Даже ты, мой создатель, ненавидишь и отталкиваешь меня, свое творение, а ведь ты связан со мной узами, которые может расторгнуть только смерть одного из нас.

   — Монстр Франкенштейна · книга
5. «

   Странная вещь — познание! Однажды познанное вами держится в уме цепко, как лишайник на скалах.

   Странная вещь — познание! Однажды познанное вами держится в уме цепко, как лишайник на скалах.

   — Монстр Франкенштейна · книга
6. «

   Увы, Виктор, если ложь может так походить на правду, кто может поверить в счастье?

   Увы, Виктор, если ложь может так походить на правду, кто может поверить в счастье?

   — Элизабет Лавенца · книга
7. «

   Так бедная страдалица старалась утешить других и саму себя. Она достигла желанного умиротворения. А я, истинный убийца, носил в груди неумирающего червя, и не было для меня ни надежды, ни утешения. Элизабет тоже горевала и плакала; но и это были невинные слезы, горе, подобное тучке на светлом лике луны, которая затмевает его, но не пятнает. У меня же отчаяние проникло в самую глубину души; во мне горел адский пламень, который ничто не могло загасить.

   Так бедная страдалица старалась утешить других и саму себя. Она достигла желанного умиротворения. А я, истинный убийца, носил в груди неумирающего червя, и не было для меня ни надежды, ни утешения. Элизабет тоже горевала и плакала; но и это были невинные слезы, горе, подобное тучке на светлом лике луны, которая затмевает его, но не пятнает. У меня же отчаяние проникло в самую глубину души; во мне горел адский пламень, который ничто не могло загасить.

   — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
8. «

   Ничто так не тяготит нас, как наступающий вслед за бурей страшных событий мертвый покой бездействия — та ясность, где уже нет места ни страху, ни надежде.

   Ничто так не тяготит нас, как наступающий вслед за бурей страшных событий мертвый покой бездействия — та ясность, где уже нет места ни страху, ни надежде.

   — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
9. «

   Жизнь упряма и цепляется за нас тем сильнее, чем мы больше ее ненавидим.

   Жизнь упряма и цепляется за нас тем сильнее, чем мы больше ее ненавидим.

   — Франкенштейн · книга
10. «

    Что может преградить путь отваге и воле человека?

    Что может преградить путь отваге и воле человека?

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
11. «

    Не стану описывать чувства тех, у кого беспощадная смерть отнимает любимое существо; пустоту, остающуюся в душе, и отчаяние, написанное на лице. Немало нужно времени, прежде чем рассудок убедит нас, что та, кого мы видели ежедневно и чья жизнь представлялась частью нашей собственной, могла уйти навсегда, – что могло навеки угаснуть сиянье любимых глаз, навеки умолкнуть звуки знакомого, милого голоса. Таковы размышления первых дней; когда же ход времени подтверждает нашу утрату, тут-то и начинается истинное горе. Но у кого из нас жестокая рука не похищала близкого человека? К чему описывать горе, знакомое всем и для всех неизбежное? Наступает наконец время, когда горе перестаёт быть неодолимым, его уже можно обуздывать; и, хотя улыбка кажется нам кощунством, мы уже не гоним её с уст.

    Не стану описывать чувства тех, у кого беспощадная смерть отнимает любимое существо; пустоту, остающуюся в душе, и отчаяние, написанное на лице. Немало нужно времени, прежде чем рассудок убедит нас, что та, кого мы видели ежедневно и чья жизнь представлялась частью нашей собственной, могла уйти навсегда, – что могло навеки угаснуть сиянье любимых глаз, навеки умолкнуть звуки знакомого, милого голоса. Таковы размышления первых дней; когда же ход времени подтверждает нашу утрату, тут-то и начинается истинное горе. Но у кого из нас жестокая рука не похищала близкого человека? К чему описывать горе, знакомое всем и для всех неизбежное? Наступает наконец время, когда горе перестаёт быть неодолимым, его уже можно обуздывать; и, хотя улыбка кажется нам кощунством, мы уже не гоним её с уст.

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
12. «

    Как долго тянется время для того, кто скован морозом и льдом!

    Как долго тянется время для того, кто скован морозом и льдом!

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
13. «

    В моей душе живет нечто непонятное мне самому.

    В моей душе живет нечто непонятное мне самому.

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
14. «

    Мать моя умерла, но у нас оставались обязанности, которые следовало выполнять; надо было жить и считать себя счастливыми, пока рядом находился хоть один человек, не сделавшийся добычей смерти.

    Мать моя умерла, но у нас оставались обязанности, которые следовало выполнять; надо было жить и считать себя счастливыми, пока рядом находился хоть один человек, не сделавшийся добычей смерти.

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
15. «

    Я радуюсь этому мрачному небу, ибо оно добрее ко мне, чем твои братья — люди.

    Я радуюсь этому мрачному небу, ибо оно добрее ко мне, чем твои братья — люди.

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
16. «

    Труд гениев, даже ложно направленный, почти всегда в конечном итоге служит на благо человечества.

    Труд гениев, даже ложно направленный, почти всегда в конечном итоге служит на благо человечества.

    — Вальдман · книга
17. «

    На какой-то миг я отважился сбросить свои цепи и оглядеться вокруг свободно и гордо. Но железо цепей уже разъело мою душу, и я снова, дрожа и отчаиваясь, погрузился в свои переживания.

    На какой-то миг я отважился сбросить свои цепи и оглядеться вокруг свободно и гордо. Но железо цепей уже разъело мою душу, и я снова, дрожа и отчаиваясь, погрузился в свои переживания.

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
18. «

    Я страстно жаждал знаний. Дома мне часто казалось, что человеку обидно провести молодость в четырех стенах, хотелось повидать свет и найти свое место среди людей. Теперь желания мои сбывались, и сожалеть об этом было бы глупо.

    Я страстно жаждал знаний. Дома мне часто казалось, что человеку обидно провести молодость в четырех стенах, хотелось повидать свет и найти свое место среди людей. Теперь желания мои сбывались, и сожалеть об этом было бы глупо.

    — Франкенштейн, или Современный Прометей · книга
19. «

    Неужели ты надеешься быть счастливым, когда я безмерно несчастен? Ты можешь убить другие мои страсти, но остается месть, которая впредь будет мне дороже света и пищи. Я могу погибнуть; но сперва ты, мой тиран и мучитель, проклянешь солнце — свидетеля твоих страданий. Остерегайся, ибо я бесстрашен и поэтому всесилен. Я буду подкарауливать тебя с хитростью змеи, чтобы смертельно ужалить. Смотри, ты раскаешься в причиненном мне зле.

    Неужели ты надеешься быть счастливым, когда я безмерно несчастен? Ты можешь убить другие мои страсти, но остается месть, которая впредь будет мне дороже света и пищи. Я могу погибнуть; но сперва ты, мой тиран и мучитель, проклянешь солнце — свидетеля твоих страданий. Остерегайся, ибо я бесстрашен и поэтому всесилен. Я буду подкарауливать тебя с хитростью змеи, чтобы смертельно ужалить. Смотри, ты раскаешься в причиненном мне зле.

    — Монстр Франкенштейна · книга
20. «

    Плох тот химик, который не интересуется ничем кроме своего предмета.

    Плох тот химик, который не интересуется ничем кроме своего предмета.

    — Вальдман · книга