Подборка: 27 цитат Райнера Марии Рильке

Подборка из 27 цитат Райнера Марии Рильке: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Живи, чудес не понимая, и будет жизнь твоя — как пир, как для ребёнка — утро мая: он побежит, весне внимая; дорога перед ним прямая, и весь лазурью полон мир.

   Живи, чудес не понимая, и будет жизнь твоя — как пир, как для ребёнка — утро мая: он побежит, весне внимая; дорога перед ним прямая, и весь лазурью полон мир.
2. «

   И не буду я больше писать писем. Зачем сообщать кому-то, что я меняюсь? Если я меняюсь, я уже не тот, кем был, я уже кто-то другой, и, стало быть, у меня нет знакомых. А чужим людям, людям, которые не знают меня, я писать не могу.

   И не буду я больше писать писем. Зачем сообщать кому-то, что я меняюсь? Если я меняюсь, я уже не тот, кем был, я уже кто-то другой, и, стало быть, у меня нет знакомых. А чужим людям, людям, которые не знают меня, я писать не могу.

   — Записки Мальте Лауридса Бригге · книга
3. «

   Я зачитался. Я читал давно, с тех пор как дождь пошёл хлестать в окно. Весь с головою в чтение уйдя, не слышал я дождя.

   Я зачитался. Я читал давно, с тех пор как дождь пошёл хлестать в окно. Весь с головою в чтение уйдя, не слышал я дождя.
4. «

   Цветы и плоды опадают, когда созрели, звери помнят себя, льнут друг к другу и этим довольны. Мы же, имея в запасе Бога, мы всегда не готовы. Мы сдерживаем свою природу. Нам не хватает времени. Что нам год? Что все годы? Еще не подумав о Боге, мы уже молим: дай нам вынести ночь. И болезнь. И потом любовь.

   Цветы и плоды опадают, когда созрели, звери помнят себя, льнут друг к другу и этим довольны. Мы же, имея в запасе Бога, мы всегда не готовы. Мы сдерживаем свою природу. Нам не хватает времени. Что нам год? Что все годы? Еще не подумав о Боге, мы уже молим: дай нам вынести ночь. И болезнь. И потом любовь.

   — Записки Мальте Лауридса Бригге · книга
5. «

   Ночное небо тускло серебрится, на всём его чрезмерности печать. Мы — далеко, мы с ним не можем слиться, - и слишком близко, чтоб о нем не знать.

   Ночное небо тускло серебрится, на всём его чрезмерности печать. Мы — далеко, мы с ним не можем слиться, - и слишком близко, чтоб о нем не знать.
6. «

   Где бы розу поалее для букета мне сыскать? Девушку, что всех милее, в светлой липовой аллее я хотел бы повстречать.

   Где бы розу поалее для букета мне сыскать? Девушку, что всех милее, в светлой липовой аллее я хотел бы повстречать.
7. «

   Над белым замком хлопьев хоровод. В пустынных залах — леденящий холод. Повсюду — смерть. И край стены отколот. И снег лежит от окон до ворот.

   Над белым замком хлопьев хоровод. В пустынных залах — леденящий холод. Повсюду — смерть. И край стены отколот. И снег лежит от окон до ворот.
8. «

   Над снежной ночью бесконечной беспечный мертвенный покой, и только в сердце — вещей, вечной всё веет болью и тоской. <...> Мне больно, больно, словно жду я, что мир погибнет без следа, - как будто милая, целуя, «прощай, — мне шепчет, — навсегда!»

   Над снежной ночью бесконечной беспечный мертвенный покой, и только в сердце — вещей, вечной всё веет болью и тоской. <...> Мне больно, больно, словно жду я, что мир погибнет без следа, - как будто милая, целуя, «прощай, — мне шепчет, — навсегда!»
9. «

   Любая простая задача может быть сделана неразрешимой, если по ней будет проведено достаточно совещаний.

   Любая простая задача может быть сделана неразрешимой, если по ней будет проведено достаточно совещаний.
10. «

    Говоря об отшельнике, мы слишком много делаем допущений. Мы полагаем, будто люди знают, кто имеется в виду. А они не знают. Они его никогда не видели, они только его ненавидят, не зная. Они были его соседями и ему мешали, они были голосами в соседней комнате и его искушали. Они науськивали на него вещи, чтоб гремели и заглушали его голос. Дети были против него в заговоре, потому что сам он был ребенок и нежен, а чем больше он рос, тем больше росла его противопоставленность взрослым. Они его гнали, как зверя, и во всю его долгую юность ни разу не бывало запрета на эту охоту. Но он не падал загнанный, он убегал, и тогда они хулили, и презирали, и поносили то, что от него оставалось. Он не слушал, и тогда они сжирали его пищу, сглатывали его воздух, оплевывали его нищету так, чтоб она ему стала мерзка. Они его чурались, как прокаженного, и бросали в него каменья. И древний инстинкт не обманывал их: он был в самом деле их враг. Но он не поднимал на них глаз. И они одумались. Они догадались, что ему все это на руку. Что они только укрепляли его в одиночестве, только помогали отделиться от них — навсегда. И тогда они переменились, они применили против него последнее, крайнее, иное оружие: славу. А уж на ее грохот почти каждый поднимет глаза и рассеется.

    Говоря об отшельнике, мы слишком много делаем допущений. Мы полагаем, будто люди знают, кто имеется в виду. А они не знают. Они его никогда не видели, они только его ненавидят, не зная. Они были его соседями и ему мешали, они были голосами в соседней комнате и его искушали. Они науськивали на него вещи, чтоб гремели и заглушали его голос. Дети были против него в заговоре, потому что сам он был ребенок и нежен, а чем больше он рос, тем больше росла его противопоставленность взрослым. Они его гнали, как зверя, и во всю его долгую юность ни разу не бывало запрета на эту охоту. Но он не падал загнанный, он убегал, и тогда они хулили, и презирали, и поносили то, что от него оставалось. Он не слушал, и тогда они сжирали его пищу, сглатывали его воздух, оплевывали его нищету так, чтоб она ему стала мерзка. Они его чурались, как прокаженного, и бросали в него каменья. И древний инстинкт не обманывал их: он был в самом деле их враг. Но он не поднимал на них глаз. И они одумались. Они догадались, что ему все это на руку. Что они только укрепляли его в одиночестве, только помогали отделиться от них — навсегда. И тогда они переменились, они применили против него последнее, крайнее, иное оружие: славу. А уж на ее грохот почти каждый поднимет глаза и рассеется.

    — Записки Мальте Лауридса Бригге · книга
11. «

    Здесь воздух затхл, как в комнате больного, где смерть исхода терпеливо ждет; на мокрых крышах — отблеск дня иного, как от свечи, что через миг умрёт.

    Здесь воздух затхл, как в комнате больного, где смерть исхода терпеливо ждет; на мокрых крышах — отблеск дня иного, как от свечи, что через миг умрёт.
12. «

    И стройный человек в одежде синей Шёл молча первым и смотрел вперёд. Ел, не жуя, дорогу шаг его, Тяжёлой ношей из каскада складок Свисали крепко стиснутые руки, Почти совсем забыв о лёгкой лире, Которая врастала в левый локоть, Как роза в сук оливковый врастает... <...> Шла рядом с богом между тем она, Хоть и мешал ей слишком длинный саван, Шла неуверенно, неторопливо. Она в себе замкнулась, как на сносях, Не думая о том, кто впереди, И о своём пути, который в жизнь ведёт. Своею переполнена кончиной, Она в себе замкнулась. Как плод созревший — сладостью и мраком, Она была полна своею смертью. Своею непонятной, новой смертью. <...> Навеки перестала быть она Красавицею белокурой песен, Благоуханным островом в постели. Тот человек ей больше не владел.

    И стройный человек в одежде синей Шёл молча первым и смотрел вперёд. Ел, не жуя, дорогу шаг его, Тяжёлой ношей из каскада складок Свисали крепко стиснутые руки, Почти совсем забыв о лёгкой лире, Которая врастала в левый локоть, Как роза в сук оливковый врастает... <...> Шла рядом с богом между тем она, Хоть и мешал ей слишком длинный саван, Шла неуверенно, неторопливо. Она в себе замкнулась, как на сносях, Не думая о том, кто впереди, И о своём пути, который в жизнь ведёт. Своею переполнена кончиной, Она в себе замкнулась. Как плод созревший — сладостью и мраком, Она была полна своею смертью. Своею непонятной, новой смертью. <...> Навеки перестала быть она Красавицею белокурой песен, Благоуханным островом в постели. Тот человек ей больше не владел.
13. «

    Я шёл, свою судьбину злую сея, она всходила, нежа и губя. Ах, в горле кость, про боль не разумея, почти как в рыбе чувствует себя.

    Я шёл, свою судьбину злую сея, она всходила, нежа и губя. Ах, в горле кость, про боль не разумея, почти как в рыбе чувствует себя.
14. «

    Я ничто и не буду ничем ни дня. Я мал, а кругом большая возня; и дальше не краше. Папаши, мамаши, пожалейте меня.

    Я ничто и не буду ничем ни дня. Я мал, а кругом большая возня; и дальше не краше. Папаши, мамаши, пожалейте меня.
15. «

    Произведение искусства хорошо тогда, когда оно создано по внутренней необходимости. В этом особом происхождении заключен и весь приговор о нем; никакого другого не существует. Вот почему, уважаемый господин Каппус, я могу дать Вам только один совет: уйдите в себя, исследуйте те глубины, в которых Ваша жизнь берет свой исток, у этого истока Вы найдете ответ на вопрос, надо ли Вам творить. Быть может, окажется, что Вы призваны быть художником. Тогда примите на себя этот жребий, несите его груз и его величие, никогда не спрашивая о награде, которая может прийти извне. Творческий дух должен быть миром в себе и все находить в самом себе или в природе, с которой он заключил союз.

    Произведение искусства хорошо тогда, когда оно создано по внутренней необходимости. В этом особом происхождении заключен и весь приговор о нем; никакого другого не существует. Вот почему, уважаемый господин Каппус, я могу дать Вам только один совет: уйдите в себя, исследуйте те глубины, в которых Ваша жизнь берет свой исток, у этого истока Вы найдете ответ на вопрос, надо ли Вам творить. Быть может, окажется, что Вы призваны быть художником. Тогда примите на себя этот жребий, несите его груз и его величие, никогда не спрашивая о награде, которая может прийти извне. Творческий дух должен быть миром в себе и все находить в самом себе или в природе, с которой он заключил союз.

    — Письма к молодому поэту · книга
16. «

    Как пришла любовь к тебе? Солнца лучом? Или яблони цветом? Иль летним дождем? Или молитвой? Ответь же! Она с неба зарницей счастья сошла, и, сложив два светлых своих крыла, прильнула к душе расцветшей...

    Как пришла любовь к тебе? Солнца лучом? Или яблони цветом? Иль летним дождем? Или молитвой? Ответь же! Она с неба зарницей счастья сошла, и, сложив два светлых своих крыла, прильнула к душе расцветшей...
17. «

    Слова простые, сестры-замарашки, я так люблю их будничный наряд. Я дам им яркость красок, и бедняжки меня улыбкой робкой одарят.

    Слова простые, сестры-замарашки, я так люблю их будничный наряд. Я дам им яркость красок, и бедняжки меня улыбкой робкой одарят.
18. «

    Терпеть — дар женщины.

    Терпеть — дар женщины.
19. «

    Немецкий юг, полуночь, полнолунье, оживших сказок тающий обман. Секунды с башен падают в туман - в глубины ночи, словно в океан, - дозора зов, деревьев многострунье, и только миг один молчанью дан; и молвит скрипка из безвестных стран о ней, о белокурой, о колдунье...

    Немецкий юг, полуночь, полнолунье, оживших сказок тающий обман. Секунды с башен падают в туман - в глубины ночи, словно в океан, - дозора зов, деревьев многострунье, и только миг один молчанью дан; и молвит скрипка из безвестных стран о ней, о белокурой, о колдунье...
20. «

    Да завершится летний зной, — пора, Всевышний, брось густую тень на гномон, в замолкший гомон пашен кинь ветра.

    Да завершится летний зной, — пора, Всевышний, брось густую тень на гномон, в замолкший гомон пашен кинь ветра.