83 афоризмов Венедикта Васильевича Ерофеева

Венедикт Васильевич Ерофеев — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 83 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   Я искренне сожалею, что вам, коллекционеру новейших истин, непонятно то, что выбрасывание половых секретов — не что иное, как заурядное физиологическое отправление… и в этом свете половая любовь предстает чем-то вроде мучений цивилизованного существа с переполненным мочевым пузырем, попавшего в великолепную и не менее переполненную гостиную, узревшего великолепный унитаз и не имеющего возможности извергнуть в него содержимое своих внутренностей!..

   Я искренне сожалею, что вам, коллекционеру новейших истин, непонятно то, что выбрасывание половых секретов — не что иное, как заурядное физиологическое отправление… и в этом свете половая любовь предстает чем-то вроде мучений цивилизованного существа с переполненным мочевым пузырем, попавшего в великолепную и не менее переполненную гостиную, узревшего великолепный унитаз и не имеющего возможности извергнуть в него содержимое своих внутренностей!..

   — Записки психопата · книга
2. «

   Если б меня спросили: как ты вообще относишься к жизни, я бы примерно ответил бы: нерадиво.

   Если б меня спросили: как ты вообще относишься к жизни, я бы примерно ответил бы: нерадиво.
3. «

   Если б я заполнял анкету, в пункте: что вы больше всего цените в женщине? – я бы ответил: жизнеспособность и невзыскательность.

   Если б я заполнял анкету, в пункте: что вы больше всего цените в женщине? – я бы ответил: жизнеспособность и невзыскательность.

   — Бесполезное ископаемое · книга
4. «

   Великолепное «всё равно». Оно у людей моего пошиба почти постоянно (и поэтому смешна озабоченность всяким вздором). А у них это — только в самые высокие минуты, т.е. в минуты крайней скорби, под влиянием крупного потрясения, особой утраты. Это можно было бы развить.

   Великолепное «всё равно». Оно у людей моего пошиба почти постоянно (и поэтому смешна озабоченность всяким вздором). А у них это — только в самые высокие минуты, т.е. в минуты крайней скорби, под влиянием крупного потрясения, особой утраты. Это можно было бы развить.
5. «

   Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: особенно во всем, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге — восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Аббэ Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходили они утром с б***ок, например, а один у другого спрашивает: «Ну как? Нинка из 13-ой комнаты даян эбан?» А тот отвечает с самодовольную усмешкою: «Куда ж она, падла денется? Конечно, даян.»

   Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: особенно во всем, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге — восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Аббэ Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходили они утром с б***ок, например, а один у другого спрашивает: «Ну как? Нинка из 13-ой комнаты даян эбан?» А тот отвечает с самодовольную усмешкою: «Куда ж она, падла денется? Конечно, даян.»

   — Москва-Петушки · книга
6. «

   Во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков, нет ничего такого, что было бы для меня слишком многим…

   Во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков, нет ничего такого, что было бы для меня слишком многим…

   — Москва-Петушки · книга
7. «

   Да, да, в тот день мое прекрасное сердце целых полчаса боролось с рассудком. Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата: долг борется с сердечным влечением. Только у меня наоборот: сердечное влечение боролось с рассудком и долгом. Сердце мне говорило: «тебя обидели, тебя сравняли с гов***. Поди, Веничка, и напейся. Встань и поди напейся, как с***». Так говорило мое прекрасное сердце. А мой рассудок? — он брюзжал и упорствовал: «ты не встанешь, Ерофеев, ты никуда не пойдешь и ни капли не выпьешь». А сердце на это: «ну ладно, Веничка, ладно. Много пить не надо, не надо напиваться, как с***, а выпей четыреста граммов и завязывай». «Никаких грамм! — отчеканивал рассудок. — если уж без этого нельзя, поди и выпей три кружки пива; а о граммах своих, Ерофеев, и помнить забудь». А сердце заныло: «ну хоть двести грамм. Ну… ну, хоть сто пятьдесят…» и тогда рассудок: «Ну хорошо, Веня, — сказал, — хорошо, выпей сто пятьдесят, только никуда не ходи, сиди дома». Что ж вы думаете? Я выпил сто пятьдесят и усидел дома? Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, чтобы усидеть дома, и все-таки не усидел. Потому что на шестой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: «Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках — твое спасение и радость твоя, поезжай.»

   Да, да, в тот день мое прекрасное сердце целых полчаса боролось с рассудком. Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата: долг борется с сердечным влечением. Только у меня наоборот: сердечное влечение боролось с рассудком и долгом. Сердце мне говорило: «тебя обидели, тебя сравняли с гов***. Поди, Веничка, и напейся. Встань и поди напейся, как с***». Так говорило мое прекрасное сердце. А мой рассудок? — он брюзжал и упорствовал: «ты не встанешь, Ерофеев, ты никуда не пойдешь и ни капли не выпьешь». А сердце на это: «ну ладно, Веничка, ладно. Много пить не надо, не надо напиваться, как с***, а выпей четыреста граммов и завязывай». «Никаких грамм! — отчеканивал рассудок. — если уж без этого нельзя, поди и выпей три кружки пива; а о граммах своих, Ерофеев, и помнить забудь». А сердце заныло: «ну хоть двести грамм. Ну… ну, хоть сто пятьдесят…» и тогда рассудок: «Ну хорошо, Веня, — сказал, — хорошо, выпей сто пятьдесят, только никуда не ходи, сиди дома». Что ж вы думаете? Я выпил сто пятьдесят и усидел дома? Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, чтобы усидеть дома, и все-таки не усидел. Потому что на шестой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: «Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках — твое спасение и радость твоя, поезжай.»

   — Москва-Петушки · книга
8. «

   И главное: научить их чтить русскую литературную классику и говорить о ней не иначе, как со склонённой головой. Всё, что мы говорим и делаем, а тем более всё, что нам предписано «сверху» говорить и делать — всё мизерно, смешно и нечисто по сравнению с любой репликой, гримасой или жестом Её персонажей.

   И главное: научить их чтить русскую литературную классику и говорить о ней не иначе, как со склонённой головой. Всё, что мы говорим и делаем, а тем более всё, что нам предписано «сверху» говорить и делать — всё мизерно, смешно и нечисто по сравнению с любой репликой, гримасой или жестом Её персонажей.
9. «

   И у них, у этих девушек, в душе что-то такое большое-большое, неразрешимое-неразрешимое, как проблема иранского Курдистана.

   И у них, у этих девушек, в душе что-то такое большое-большое, неразрешимое-неразрешимое, как проблема иранского Курдистана.

   — Бесполезное ископаемое · книга
10. «

    Гуманности нет на земле, она где-то далеко, гуманность в созвездии Андромеды.

    Гуманности нет на земле, она где-то далеко, гуманность в созвездии Андромеды.

    — Бесполезное ископаемое · книга
11. «

    Вела себя естественно и позорно.

    Вела себя естественно и позорно.
12. «

    Сердце моё, не стучи так громко, это ведь совсем не умно, разумней, не выскакивай, было бы там из чего выскакивать.

    Сердце моё, не стучи так громко, это ведь совсем не умно, разумней, не выскакивай, было бы там из чего выскакивать.
13. «

    Если человек умен и скучен, он не опустится до легкомыслия. А если он легкомысленен да умен – он скучным быть себе не позволит.

    Если человек умен и скучен, он не опустится до легкомыслия. А если он легкомысленен да умен – он скучным быть себе не позволит.

    — Москва-Петушки · книга
14. «

    Тяжелая это мысль: ты сидишь, а на тебя сверху люстра. Очень тяжелая мысль...

    Тяжелая это мысль: ты сидишь, а на тебя сверху люстра. Очень тяжелая мысль...

    — Москва-Петушки · книга
15. «

    Несовершенство наших душевных процессов: как отлично работает наш кишечный тракт. А здесь – застой, тошнота без выташнивания, неспособность вовремя освободиться от того, что накопилось нечистого и т.д.

    Несовершенство наших душевных процессов: как отлично работает наш кишечный тракт. А здесь – застой, тошнота без выташнивания, неспособность вовремя освободиться от того, что накопилось нечистого и т.д.

    — Бесполезное ископаемое · книга
16. «

    Я успел только пригубить из чаши восторгов, и у меня её вышибли из рук.

    Я успел только пригубить из чаши восторгов, и у меня её вышибли из рук.
17. «

    Царь Мидас, к чему бы ни прикасался, всё обращал в золото, а в твоих руках всё делается дерьмом.

    Царь Мидас, к чему бы ни прикасался, всё обращал в золото, а в твоих руках всё делается дерьмом.

    — Бесполезное ископаемое · книга
18. «

    К вопросу о «собственном я» и т.д. Я для самого себя паршивый собеседник, но всё-таки путный. Говорю без издевательств и без повышений голоса, тихими и проникновенными штампами, вроде «Ничего, ничего, Ерофеев» или «Зря ты всё это затеял, ну да ладно уж» или «Ну ты сам посуди, ну зачем тебе это» или «Пройдёт, пройдёт, ничего».

    К вопросу о «собственном я» и т.д. Я для самого себя паршивый собеседник, но всё-таки путный. Говорю без издевательств и без повышений голоса, тихими и проникновенными штампами, вроде «Ничего, ничего, Ерофеев» или «Зря ты всё это затеял, ну да ладно уж» или «Ну ты сам посуди, ну зачем тебе это» или «Пройдёт, пройдёт, ничего».

    — Бесполезное ископаемое · книга
19. «

    До победного конца. Т.е. или Садат пополам, или Мейр вдребезги.

    До победного конца. Т.е. или Садат пополам, или Мейр вдребезги.
20. «

    С тех пор, как помню себя, я только и делаю, что симулирую душевное здоровье, каждый миг, и на это расходую все (все без остатка) и умственные, и физические, и какие угодно силы.

    С тех пор, как помню себя, я только и делаю, что симулирую душевное здоровье, каждый миг, и на это расходую все (все без остатка) и умственные, и физические, и какие угодно силы.

    — Москва-Петушки · книга