45 цитат из книги «Анатолий Домбровский. Перикл» с глубоким смыслом

Собрали 45 цитат из книги «Анатолий Домбровский. Перикл» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Большая сумма установленных фактов напрямую ведет нас к истине. Истина в сложении фактов. И в вычитании ошибок.

   Большая сумма установленных фактов напрямую ведет нас к истине. Истина в сложении фактов. И в вычитании ошибок.
2. «

   Боги — чисты, а неблагоприятные обстоятельства для людей честных и мужественных создаются по воле врагов, которым помогают бесчисленные людские пороки. Достоинств мало, а пороков — тьма. Потому и написано на стене Дельфийского храма: «Худших большинство». Даже хороший человек сохраняет свое достоинство ценою ежедневных побед над собственными пороками.

   Боги — чисты, а неблагоприятные обстоятельства для людей честных и мужественных создаются по воле врагов, которым помогают бесчисленные людские пороки. Достоинств мало, а пороков — тьма. Потому и написано на стене Дельфийского храма: «Худших большинство». Даже хороший человек сохраняет свое достоинство ценою ежедневных побед над собственными пороками.
3. «

   ... Он сам ежедневными усилиями искоренял в себе лень, равнодушие, неразборчивость в выборе друзей и удовольствий, природную робость, брезгливость к простолюдинам, неумение держать слово, зависть, высокомерие. Он — аристократ, потомок древнего рода Алкмеонидов, в котором пороки вытравливались не только воспитанием и усилием воли, но и кровью, страданиями, смертью.

   ... Он сам ежедневными усилиями искоренял в себе лень, равнодушие, неразборчивость в выборе друзей и удовольствий, природную робость, брезгливость к простолюдинам, неумение держать слово, зависть, высокомерие. Он — аристократ, потомок древнего рода Алкмеонидов, в котором пороки вытравливались не только воспитанием и усилием воли, но и кровью, страданиями, смертью.
4. «

   — Что говорит Перикл, то повторяют все Афины. А что говорю я, то повторяют лишь собаки, — напомнил Анаксагору его слова Сократ, в отместку, разумеется, за его ироническую усмешку.

   — Что говорит Перикл, то повторяют все Афины. А что говорю я, то повторяют лишь собаки, — напомнил Анаксагору его слова Сократ, в отместку, разумеется, за его ироническую усмешку.

   — Сократ · книга
5. «

   — Это Сократ, — сказала Аспасии Феодота. — Он говорит о себе, что его каждая собака в Афинах знает. Многие называют его мудрецом, а сам он называет себя шмелем, который жалит всех своими вопросами.

   — Это Сократ, — сказала Аспасии Феодота. — Он говорит о себе, что его каждая собака в Афинах знает. Многие называют его мудрецом, а сам он называет себя шмелем, который жалит всех своими вопросами.

   — Феодота · книга
6. «

   Человек сам определяет, что ему полезно и что вредно — и так решается вопрос об истине. Человек сам, один — мера пользы и истины.

   Человек сам определяет, что ему полезно и что вредно — и так решается вопрос об истине. Человек сам, один — мера пользы и истины.

   — Протагор · книга
7. «

   Трудно в великих делах сразу же всем угодить.

   Трудно в великих делах сразу же всем угодить.

   — Солон · книга
8. «

   Если уж я стану советовать, как захватить что-либо, то речь пойдет по меньшей мере обо всем мире.

   Если уж я стану советовать, как захватить что-либо, то речь пойдет по меньшей мере обо всем мире.

   — Сократ · книга
9. «

   Только дураки падают от смеха, а трусы от страха...

   Только дураки падают от смеха, а трусы от страха...

   — Сократ · книга
10. «

    Аспасия могла бы пригласить Сократа в свою комнату, которую предоставила ей Феодота в порнее, но не решалась: вдруг Сократ забудет о Перикле, думалось ей, и станет склонять ее к любви — с мужчинами такое случается, они даже жен своих лучших друзей порой пытаются соблазнить, впрочем, не только пытаются, но и соблазняют, а потом еще и хвастаются этим.

    Аспасия могла бы пригласить Сократа в свою комнату, которую предоставила ей Феодота в порнее, но не решалась: вдруг Сократ забудет о Перикле, думалось ей, и станет склонять ее к любви — с мужчинами такое случается, они даже жен своих лучших друзей порой пытаются соблазнить, впрочем, не только пытаются, но и соблазняют, а потом еще и хвастаются этим.
11. «

    ...одни народы хвастаются перед другими, говоря, что они лучше других, и этому спору нет конца, потому что никто не знает доподлинно, что тут лучше и что тут хуже. Некоторые вещи, разумеется, очевидны: невежество, жестокость, лживость, коварство, заносчивость не могут украсить ни один народ.

    ...одни народы хвастаются перед другими, говоря, что они лучше других, и этому спору нет конца, потому что никто не знает доподлинно, что тут лучше и что тут хуже. Некоторые вещи, разумеется, очевидны: невежество, жестокость, лживость, коварство, заносчивость не могут украсить ни один народ.

    — Аспасия · книга
12. «

    — Тебе, как я давно приметил, присущи лишь две страсти: ты крошишь и шлифуешь камни и изводишь в спорах всех встречных. Как каменотес — ты кормишь себя. А чего ты достигаешь спорами, Сократ? — Тоже кормлю себя, — ответил Сократ. — Но не тело кормлю, а душу. Душа ведь питается мыслями, как чрево — вином и сыром. Кто питает одно тело, у того хиреет душа. — А кто питает только душу? — У того хиреет тело, — засмеялся Сократ — ответ был так очевиден. — Но с душой мы обретаем вечность, а с телом едва доживаем до восьмидесяти... Вот и суди, что важнее — питать душу или питать тело. Но лучше одновременно насыщать и душу и тело.

    — Тебе, как я давно приметил, присущи лишь две страсти: ты крошишь и шлифуешь камни и изводишь в спорах всех встречных. Как каменотес — ты кормишь себя. А чего ты достигаешь спорами, Сократ? — Тоже кормлю себя, — ответил Сократ. — Но не тело кормлю, а душу. Душа ведь питается мыслями, как чрево — вином и сыром. Кто питает одно тело, у того хиреет душа. — А кто питает только душу? — У того хиреет тело, — засмеялся Сократ — ответ был так очевиден. — Но с душой мы обретаем вечность, а с телом едва доживаем до восьмидесяти... Вот и суди, что важнее — питать душу или питать тело. Но лучше одновременно насыщать и душу и тело.

    — Сократ · книга
13. «

    Книги истлеют или сгорят, а камни и металл, которые существуют извечно, переживут тысячелетия, как убеждают нас в том пирамиды.

    Книги истлеют или сгорят, а камни и металл, которые существуют извечно, переживут тысячелетия, как убеждают нас в том пирамиды.

    — Перикл · книга
14. «

    Мы говорим о сене, а ты о соломе.

    Мы говорим о сене, а ты о соломе.

    — Продик · книга
15. «

    — Если мы не можем соединить две красоты, давай соединим две мудрости, — сказала Аспасия. — А куда девать твою красоту? Знаешь, мудрость приобретается, а красота — дар богов. Нельзя пренебрегать столь великим даром. Да и сильнее она, чем мудрость. Я это знаю, а ты это увидишь.

    — Если мы не можем соединить две красоты, давай соединим две мудрости, — сказала Аспасия. — А куда девать твою красоту? Знаешь, мудрость приобретается, а красота — дар богов. Нельзя пренебрегать столь великим даром. Да и сильнее она, чем мудрость. Я это знаю, а ты это увидишь.

    — Аспасия · книга
16. «

    В молчании бывает много мыслей, но о них никто не знает, кроме того, кто молчит. В разговоре бывает меньше мыслей, потому что не все готовы высказать сокровенное, тайное, но зато о высказанных мыслях могут узнать все.

    В молчании бывает много мыслей, но о них никто не знает, кроме того, кто молчит. В разговоре бывает меньше мыслей, потому что не все готовы высказать сокровенное, тайное, но зато о высказанных мыслях могут узнать все.

    — Аспасия · книга
17. «

    — Золотым век делает только золото, — усмехнулся Перикл, видя, что его учитель злится. — Боги здесь, разумеется, ни при чем. Они и вообще-то не имеют к нам никакого отношения — ведь это твои слова. Они, кажется, и вовсе не существуют. Все — материя, а над нею — Разум, возникший, как возникает огонь, от удара камня о камень. Пламень все сжигает, переплавляет, освещает, согревает, твердое делает жидким, жидкое газообразным. Достаточно, кажется, одного пламени, чтобы мир стал разнообразен. Верховный разум — не пламя ли, Анаксагор? Вот и сияющее солнце, бог мира и всего живого — только раскаленная каменная глыба — твои слова.

    — Золотым век делает только золото, — усмехнулся Перикл, видя, что его учитель злится. — Боги здесь, разумеется, ни при чем. Они и вообще-то не имеют к нам никакого отношения — ведь это твои слова. Они, кажется, и вовсе не существуют. Все — материя, а над нею — Разум, возникший, как возникает огонь, от удара камня о камень. Пламень все сжигает, переплавляет, освещает, согревает, твердое делает жидким, жидкое газообразным. Достаточно, кажется, одного пламени, чтобы мир стал разнообразен. Верховный разум — не пламя ли, Анаксагор? Вот и сияющее солнце, бог мира и всего живого — только раскаленная каменная глыба — твои слова.

    — Перикл · книга
18. «

    Надо следовать Ликургу, который сказал: если власть — служение народу, то прекрасно все — и жизнь, и смерть, и слава, и позор, когда они полезны государству. Надо принять эту судьбу, ибо она именно такова по своей природе и другой быть не может. Но она никогда не сбрасывает со счетов дела и мысли человека.

    Надо следовать Ликургу, который сказал: если власть — служение народу, то прекрасно все — и жизнь, и смерть, и слава, и позор, когда они полезны государству. Надо принять эту судьбу, ибо она именно такова по своей природе и другой быть не может. Но она никогда не сбрасывает со счетов дела и мысли человека.
19. «

    — ... Ты говорил об умении. Я не умею делать то, что умеет Фидий или Софокл, но и они не умеют делать то, что умею я. Профессия — это умение. Ум же — другое. Ум — это способность в совершенстве овладеть своей профессией. Фидий, Софокл, Полигнот, Протагор, Геродот да и все другие, кто здесь, в совершенстве владеют своими профессиями — скульпторы, трагики, художники, философы, историки. Каждый совершенен в своем деле, стало быть, каждый умен. И ты тоже, — добавил Перикл к общему веселью, — если считаешь своей профессией умение задавать вопросы, ибо достиг в этом умении совершенства. Глупцы же ничего не умеют. — Значит, степень ума определяется совершенством в каком-то деле? Коли вор отлично ворует, а прачка в совершенстве овладела своей профессией, то они умные и могут считаться не глупее тебя? — спросил Сократ. Теперь все засмеялись в поддержку Сократа. — Нет, — сказал Перикл. — Я говорил о совершенстве в тех умениях, где каждый шаг требует обширных знаний и размышлений — так действуют скульпторы, архитекторы, художники, поэты, философы. У вора же и прачки — только навыки. И у болтуна — навыки, тогда как у оратора — ум. — Как же отличить болтуна от оратора? — Оратор убеждает народ силою доводов и истин, народ идет за ним, а глупца забрасывают тухлыми яйцами. — Случается, что и ораторов забрасывают тухлыми яйцами. — Да, когда им изменяет ум.

    — ... Ты говорил об умении. Я не умею делать то, что умеет Фидий или Софокл, но и они не умеют делать то, что умею я. Профессия — это умение. Ум же — другое. Ум — это способность в совершенстве овладеть своей профессией. Фидий, Софокл, Полигнот, Протагор, Геродот да и все другие, кто здесь, в совершенстве владеют своими профессиями — скульпторы, трагики, художники, философы, историки. Каждый совершенен в своем деле, стало быть, каждый умен. И ты тоже, — добавил Перикл к общему веселью, — если считаешь своей профессией умение задавать вопросы, ибо достиг в этом умении совершенства. Глупцы же ничего не умеют. — Значит, степень ума определяется совершенством в каком-то деле? Коли вор отлично ворует, а прачка в совершенстве овладела своей профессией, то они умные и могут считаться не глупее тебя? — спросил Сократ. Теперь все засмеялись в поддержку Сократа. — Нет, — сказал Перикл. — Я говорил о совершенстве в тех умениях, где каждый шаг требует обширных знаний и размышлений — так действуют скульпторы, архитекторы, художники, поэты, философы. У вора же и прачки — только навыки. И у болтуна — навыки, тогда как у оратора — ум. — Как же отличить болтуна от оратора? — Оратор убеждает народ силою доводов и истин, народ идет за ним, а глупца забрасывают тухлыми яйцами. — Случается, что и ораторов забрасывают тухлыми яйцами. — Да, когда им изменяет ум.

    — Перикл · книга
20. «

    — Ты многого еще не знаешь. Впрочем, многозначение — суета. Нужно знать главное — где хранятся все знания. И брать их оттуда по мере надобности. — И где же они хранятся, эти знания, молодой мудрец? — В душе, Аспасия, в душе! Все в нашей душе, она все знает, ибо существует вечно, общалась с богами и всеми мирами. Надо лишь уметь разговаривать со своей душой. — Ты умеешь? — Учусь, — ответил Сократ.

    — Ты многого еще не знаешь. Впрочем, многозначение — суета. Нужно знать главное — где хранятся все знания. И брать их оттуда по мере надобности. — И где же они хранятся, эти знания, молодой мудрец? — В душе, Аспасия, в душе! Все в нашей душе, она все знает, ибо существует вечно, общалась с богами и всеми мирами. Надо лишь уметь разговаривать со своей душой. — Ты умеешь? — Учусь, — ответил Сократ.

    — Сократ · книга