180 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Чёрный обелиск» для размышлений

Собрали 180 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Чёрный обелиск» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Мне бы еще хотелось быть глупым, лучезарно глупым. В наше время это величайший дар.

   Мне бы еще хотелось быть глупым, лучезарно глупым. В наше время это величайший дар.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
2. «

   Измена? Какое вульгарное название для тончайшей, высшей неудовлетворенности, для поисков все большего, большего...

   Измена? Какое вульгарное название для тончайшей, высшей неудовлетворенности, для поисков все большего, большего...

   — Георг Кроль · книга
3. «

   — Это же самый лакомый кусочек, — заявляет Эдуард. — Грудные косточки очень приятно погрызть. — Я не грызун. Я едок.

   — Это же самый лакомый кусочек, — заявляет Эдуард. — Грудные косточки очень приятно погрызть. — Я не грызун. Я едок.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
4. «

   То, чего не можешь заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом и состоит романтика и идиотизм человеческой жизни.

   То, чего не можешь заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом и состоит романтика и идиотизм человеческой жизни.

   — Георг Кроль · книга
5. «

   ...человеческое горе никак не может обойтись без памятников из песчаника или мрамора, а при повышенном чувстве долга или соответствующем наследстве — даже из отполированного со всех сторон черного шведского гранита.

   ...человеческое горе никак не может обойтись без памятников из песчаника или мрамора, а при повышенном чувстве долга или соответствующем наследстве — даже из отполированного со всех сторон черного шведского гранита.
6. «

   ... И постепенно разрастаясь, на страны земли легла свинцовая тень церкви, задушила радость жизни, сделала из Эроса, веселого бога, тайный и греховный постельный эпизод и ничего не прощала, ибо истинное прощение в том и состоит, что бы принять другого человека таким, какой он есть, а не требовать искупления, повиновения и покорности до тех пор, пока не будет произнесено: Ego te absolvo*.

   ... И постепенно разрастаясь, на страны земли легла свинцовая тень церкви, задушила радость жизни, сделала из Эроса, веселого бога, тайный и греховный постельный эпизод и ничего не прощала, ибо истинное прощение в том и состоит, что бы принять другого человека таким, какой он есть, а не требовать искупления, повиновения и покорности до тех пор, пока не будет произнесено: Ego te absolvo*.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
7. «

   Смерть одного человека — это смерть, а смерть двух миллионов — только статистика.

   Смерть одного человека — это смерть, а смерть двух миллионов — только статистика.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
8. «

   Устала я, и устала от своей усталости.

   Устала я, и устала от своей усталости.

   — Женевьева (Изабелла) · книга
9. «

   Медленно спускаюсь я с холма. Спокойной ночи, милая моя, буйное сердце мое, думаю я. Прощай, Изабелла! Ты не утонула, это вдруг становится мне ясно. Ты не померкла и не умерла. Ты только отступила вглубь, ты отлетела, и даже не это: ты вдруг стала незримой, подобно древним богам, оттого, что изменилась длина волны, на которой их видели, ты здесь, но ты неуловима, всё всегда здесь, ничто не исчезает, по нему только проходят свет и тени, оно всегда тут — наше лицо до рождения и после смерти, оно иногда просвечивается сквозь то, что мы считаем жизнью, и на миг ослепляет нас, поэтому мы никогда потом уже не бываем прежними.

   Медленно спускаюсь я с холма. Спокойной ночи, милая моя, буйное сердце мое, думаю я. Прощай, Изабелла! Ты не утонула, это вдруг становится мне ясно. Ты не померкла и не умерла. Ты только отступила вглубь, ты отлетела, и даже не это: ты вдруг стала незримой, подобно древним богам, оттого, что изменилась длина волны, на которой их видели, ты здесь, но ты неуловима, всё всегда здесь, ничто не исчезает, по нему только проходят свет и тени, оно всегда тут — наше лицо до рождения и после смерти, оно иногда просвечивается сквозь то, что мы считаем жизнью, и на миг ослепляет нас, поэтому мы никогда потом уже не бываем прежними.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
10. «

    Генрих Кроль принадлежит к той породе людей, которые никогда не сомневаются в правоте своих взглядов, – это делает их не только скучными, но и опасными. Из них и состоит та меднолобая масса в нашем возлюбленном отечестве, которую можно вновь и вновь гнать на войну.

    Генрих Кроль принадлежит к той породе людей, которые никогда не сомневаются в правоте своих взглядов, – это делает их не только скучными, но и опасными. Из них и состоит та меднолобая масса в нашем возлюбленном отечестве, которую можно вновь и вновь гнать на войну.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
11. «

    — Он не может встать. У него кровь идет горлом. — Наверное, получил хорошенько по роже. А зачем он людей раздражает?

    — Он не может встать. У него кровь идет горлом. — Наверное, получил хорошенько по роже. А зачем он людей раздражает?
12. «

    Человек живет на семьдесят пять процентов исходя из своих фантазий, и только на двадцать пять — исходя из фактов; в этом его сила и его слабость.

    Человек живет на семьдесят пять процентов исходя из своих фантазий, и только на двадцать пять — исходя из фактов; в этом его сила и его слабость.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
13. «

    Десять лет назад я бы никогда не поверил, что буду пить вино со своим духовником; но я бы тогда тоже ни за что не поверил, что буду убивать людей и меня за это не только не повесят, но наградят орденом, — и все-таки это случилось.

    Десять лет назад я бы никогда не поверил, что буду пить вино со своим духовником; но я бы тогда тоже ни за что не поверил, что буду убивать людей и меня за это не только не повесят, но наградят орденом, — и все-таки это случилось.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
14. «

    Вот ты доверяешь силе тяжести. А что, если она в один прекрасный день перестанет действовать? Что тогда? Мы же будем носиться в воздухе как мыльные пузыри. Кто будет тогда в лучшем положении? Тот, у кого окажется свинец в ногах, или самые длинные руки? И как тогда слезть сидящему на дереве?

    Вот ты доверяешь силе тяжести. А что, если она в один прекрасный день перестанет действовать? Что тогда? Мы же будем носиться в воздухе как мыльные пузыри. Кто будет тогда в лучшем положении? Тот, у кого окажется свинец в ногах, или самые длинные руки? И как тогда слезть сидящему на дереве?

    — Женевьева (Изабелла) · книга
15. «

    Я говорил себе, что еще успеется, но вдруг оказалось, что успеть уже нельзя.

    Я говорил себе, что еще успеется, но вдруг оказалось, что успеть уже нельзя.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
16. «

    Начало и конец, думаю я и вдруг понимаю, что она имела в виду: гордыня воображать, что можно вырезать и выделить свою маленькую жизнь из этого огня и кипения и сделать наш обрывок сознания судьей ее продолжительности, тогда как эта жизнь — просто маленькая пушинка, которая недолгое время плавает в нем. Начало и конец — выдуманные слова для выдуманного понятия времени, плод тщеславного сознания амебы, не желающего раствориться в чем-то более великом.

    Начало и конец, думаю я и вдруг понимаю, что она имела в виду: гордыня воображать, что можно вырезать и выделить свою маленькую жизнь из этого огня и кипения и сделать наш обрывок сознания судьей ее продолжительности, тогда как эта жизнь — просто маленькая пушинка, которая недолгое время плавает в нем. Начало и конец — выдуманные слова для выдуманного понятия времени, плод тщеславного сознания амебы, не желающего раствориться в чем-то более великом.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
17. «

    Многие люди добры и честны, пока им плохо живется, и становятся невыносимыми, едва только их положение улучшится, особенно в нашем возлюбленном отечестве.

    Многие люди добры и честны, пока им плохо живется, и становятся невыносимыми, едва только их положение улучшится, особенно в нашем возлюбленном отечестве.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
18. «

    А жизнь, хорошая или плохая, все равно есть жизнь, это замечаешь, только когда вынужден ею рисковать.

    А жизнь, хорошая или плохая, все равно есть жизнь, это замечаешь, только когда вынужден ею рисковать.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
19. «

    — Вам надо бы совсем не обращать на нее внимания. А вы, точно вас загипнотизировали, все время глаз с нее не сводили, а потом устраиваете вдруг эту комедию со мной. Господи, до чего же вы еще неопытны в таких делах!

    — Вам надо бы совсем не обращать на нее внимания. А вы, точно вас загипнотизировали, все время глаз с нее не сводили, а потом устраиваете вдруг эту комедию со мной. Господи, до чего же вы еще неопытны в таких делах!

    — Герда Шнейдер · книга
20. «

    Странная перемена, начавшаяся вскоре после перемирия, продолжается. Война, которую почти все солдаты в 1918 году ненавидели, для тех, кто благополучно уцелел, постепенно превратилась в величайшее событие в жизни. Они вернулись к повседневному существованию, которое казалось им, когда они ещё лежали в окопах и проклинали войну, каким-то раем. Теперь опять наступили будни с их заботами и неприятностями, а война вспоминается как что-то смутное, далёкое, отжитое, и поэтому, помимо их воли, она выглядит совсем иначе, она подкрашена и подменена. Массовое убийство предстало как приключение, из которого удалось выйти невредимым. Бедствия забыты, горе просветлено, и смерть, которая тебя пощадила, стала такой, какой она почти всегда бывает в жизни, — чем-то отвлечённым, уже нереальным. Она — реальность, только когда поражает кого-то совсем рядом или тянется к нам самим.

    Странная перемена, начавшаяся вскоре после перемирия, продолжается. Война, которую почти все солдаты в 1918 году ненавидели, для тех, кто благополучно уцелел, постепенно превратилась в величайшее событие в жизни. Они вернулись к повседневному существованию, которое казалось им, когда они ещё лежали в окопах и проклинали войну, каким-то раем. Теперь опять наступили будни с их заботами и неприятностями, а война вспоминается как что-то смутное, далёкое, отжитое, и поэтому, помимо их воли, она выглядит совсем иначе, она подкрашена и подменена. Массовое убийство предстало как приключение, из которого удалось выйти невредимым. Бедствия забыты, горе просветлено, и смерть, которая тебя пощадила, стала такой, какой она почти всегда бывает в жизни, — чем-то отвлечённым, уже нереальным. Она — реальность, только когда поражает кого-то совсем рядом или тянется к нам самим.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга