145 лучших цитат из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Бесы»

145 цитат из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Бесы» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же пожертвовать для него всем и сумели же в тоже время не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях.

   Вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же пожертвовать для него всем и сумели же в тоже время не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях.

   — Степан Трофимович Верховенский · книга
2. «

   Разговоры и суждения о будущем социальном устройстве — почти настоятельная необходимость все мыслящих современных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился.

   Разговоры и суждения о будущем социальном устройстве — почти настоятельная необходимость все мыслящих современных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился.

   — Хромой · книга
3. «

   Он чрезвычайно любил свое положение «гонимого» и, так сказать, ссыльного. В этих обоих словечках есть своего рода классический блеск, соблазнивший его раз навсегда, и, возвышая его потом постепенно в собственном мнении, в продолжение столь многих лет, довел его наконец до некоторого весьма высокого приятного для самолюбия пьедестала.

   Он чрезвычайно любил свое положение «гонимого» и, так сказать, ссыльного. В этих обоих словечках есть своего рода классический блеск, соблазнивший его раз навсегда, и, возвышая его потом постепенно в собственном мнении, в продолжение столь многих лет, довел его наконец до некоторого весьма высокого приятного для самолюбия пьедестала.
4. «

   Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, — знаете ли вы про это, смеющиеся, — обратится в хамство, гвоздя не выдумаете!

   Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, — знаете ли вы про это, смеющиеся, — обратится в хамство, гвоздя не выдумаете!

   — Степан Трофимович Верховенский · книга
5. «

   Положим, вы жили на луне — перебил Ставрогин, не слушая и продолжая свою мысль, — вы там, положим, сделали все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?

   Положим, вы жили на луне — перебил Ставрогин, не слушая и продолжая свою мысль, — вы там, положим, сделали все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?

   — Николай Всеволодович Ставрогин · книга
6. «

   Прасковья Николаевна, как и многие слабые особы, сами долго позволяющие себя обижать без протеста, отличались необыкновенным азартом нападения при первом выгодном для себя обороте дела.

   Прасковья Николаевна, как и многие слабые особы, сами долго позволяющие себя обижать без протеста, отличались необыкновенным азартом нападения при первом выгодном для себя обороте дела.
7. «

   ...я не мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства, на что пошли все восторги моих надежд и все слезы моей ненависти... Трудно менять богов.

   ...я не мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства, на что пошли все восторги моих надежд и все слезы моей ненависти... Трудно менять богов.

   — Иван Павлович Шатов · книга
8. «

   Друг мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю.

   Друг мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю.
9. «

   Неизлечимый больной всё равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты.

   Неизлечимый больной всё равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты.

   — Петр Степанович Верховенский · книга
10. «

    Нельзя любить то, чего не знаешь!

    Нельзя любить то, чего не знаешь!

    — Иван Павлович Шатов · книга
11. «

    — Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, — заметил я, — и так природа велела. — Это подло, и тут весь обман! — глаза его засверкали. — Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет. А тот Бог не будет.

    — Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, — заметил я, — и так природа велела. — Это подло, и тут весь обман! — глаза его засверкали. — Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет. А тот Бог не будет.

    — Кириллов · книга
12. «

    — Ни России, ни народа! — завопил и Шатов, сверкая глазами; — нельзя любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы, а Белинский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно. Белинский точь-в-точь как Крылова Любопытный не приметил слона в Кунсткамере, а все внимание свое устремил на французских социальных букашек; так и покончил на них. А ведь он еще, пожалуй, всех вас умнее был! Вы мало того что просмотрели народ, — вы с омерзительным презрением к нему относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один только французский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский народ не таков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и Бога! Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют c ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами или равнодушными. Верно говорю! Это факт, который оправдается. Вот почему и вы все, и мы все теперь — или гнусные атеисты, или равнодушная, развратная дрянь и ничего больше!

    — Ни России, ни народа! — завопил и Шатов, сверкая глазами; — нельзя любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы, а Белинский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно. Белинский точь-в-точь как Крылова Любопытный не приметил слона в Кунсткамере, а все внимание свое устремил на французских социальных букашек; так и покончил на них. А ведь он еще, пожалуй, всех вас умнее был! Вы мало того что просмотрели народ, — вы с омерзительным презрением к нему относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один только французский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский народ не таков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и Бога! Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют c ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами или равнодушными. Верно говорю! Это факт, который оправдается. Вот почему и вы все, и мы все теперь — или гнусные атеисты, или равнодушная, развратная дрянь и ничего больше!

    — Иван Павлович Шатов · книга
13. «

    Самовар кипел с восьмого часу, но... потух...как и все мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь...

    Самовар кипел с восьмого часу, но... потух...как и все мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь...

    — капитан Игнат Лебядкин · книга
14. «

    — Административный восторг? Не знаю, что такое. — То есть… Vous savez, chez nous… En un mot, поставьте какую-нибудь самую последнюю ничтожность у продажи каких-нибудь дрянных билетов на железную дорогу, и эта ничтожность тотчас же сочтет себя вправе смотреть на вас Юпитером, когда вы пойдете взять билет, pour vous montrer son pouvoir. «Дай-ка, дескать, я покажу над тобою мою власть…» И это в них до административного восторга доходит…

    — Административный восторг? Не знаю, что такое. — То есть… Vous savez, chez nous… En un mot, поставьте какую-нибудь самую последнюю ничтожность у продажи каких-нибудь дрянных билетов на железную дорогу, и эта ничтожность тотчас же сочтет себя вправе смотреть на вас Юпитером, когда вы пойдете взять билет, pour vous montrer son pouvoir. «Дай-ка, дескать, я покажу над тобою мою власть…» И это в них до административного восторга доходит…

    — Степан Трофимович Верховенский · книга
15. «

    Из-под беспрерывной к вам ненависти, искренней и самой полной, каждое мгновение сверкает любовь и… безумие… самая искренняя и безмерная любовь и – безумие! Напротив, из-за любви, которую она ко мне чувствует, тоже искренно, каждое мгновение сверкает ненависть, – самая великая! Я бы никогда не мог вообразить прежде все эти… метаморфозы.

    Из-под беспрерывной к вам ненависти, искренней и самой полной, каждое мгновение сверкает любовь и… безумие… самая искренняя и безмерная любовь и – безумие! Напротив, из-за любви, которую она ко мне чувствует, тоже искренно, каждое мгновение сверкает ненависть, – самая великая! Я бы никогда не мог вообразить прежде все эти… метаморфозы.

    — Маврикий Николаевич · книга
16. «

    Я предлагаю собственную мою систему устройства мира. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю, однако ж, что кроме моего разрешения общественной формулы, не может быть никакого.

    Я предлагаю собственную мою систему устройства мира. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю, однако ж, что кроме моего разрешения общественной формулы, не может быть никакого.

    — Шигалев · книга
17. «

    Друзья мои, — проговорил он, — Бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, котрое можно вечно любить...

    Друзья мои, — проговорил он, — Бог уже потому мне необходим, что это единственное существо, котрое можно вечно любить...

    — Степан Трофимович Верховенский · книга
18. «

    Я понимаю слишком хорошо, почему русские с состоянием все хлынули за границу, и с каждым годом все больше и больше. Тут просто инстинкт. Если кораблю потонуть, то крысы первые из него выселяются.

    Я понимаю слишком хорошо, почему русские с состоянием все хлынули за границу, и с каждым годом все больше и больше. Тут просто инстинкт. Если кораблю потонуть, то крысы первые из него выселяются.

    — Семён Егорович Кармазинов · книга
19. «

    Если вы, по вашим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей, и — забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас.

    Если вы, по вашим словам, так долго прожили за границей, чуждаясь для своих целей людей, и — забыли Россию, то, конечно, вы на нас, коренных русаков, поневоле должны смотреть с удивлением, а мы равномерно на вас.

    — Степан Трофимович Верховенский · книга
20. «

    Наступило что-то развесёлое, легкое, не скажу чтобы всегда приятное. В моде был некоторый беспорядок умов.

    Наступило что-то развесёлое, легкое, не скажу чтобы всегда приятное. В моде был некоторый беспорядок умов.