Подборка · 36 цитат из книги

36 цитат из книги «Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом. Вопрос смерти и жизни» — подборка редакции

Ниже 36 цитат из книги «Ирвин Ялом, Мэрилин Ялом. Вопрос смерти и жизни»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

Другие размеры:10 15 20 25 30 34 35 37 38 40 50 все варианты

Остаток дня мы с Мэрилин проводим вместе: мой первый порыв – не спускать с неё глаз, быть постоянно рядом, держать за руку и не отпускать. Я влюбился в неё семьдесят три года назад, и мы только что отпраздновали шестьдесят пятую годовщину нашей свадьбы. Я знаю, что это необычно – любить другого человека так сильно и так долго. Но даже сейчас, когда она входит в комнату, я оживляюсь. Я восхищаюсь в ней всем – её грацией, красотой, добротой и мудростью. <…> Наши отношения не всегда были безоблачными: и у нас были разногласия и ссоры, но мы всегда были откровенны и честны друг с другом и всегда, всегда ставили наши отношения превыше всего.
Остаток дня мы с Мэрилин проводим вместе: мой первый порыв – не спускать с неё глаз, быть постоянно рядом, держать за руку и не отпускать. Я влюбился в неё семьдесят три года назад, и мы только что отпраздновали шестьдесят пятую годовщину нашей свадьбы. Я знаю, что это необычно – любить другого человека так сильно и так долго. Но даже сейчас, когда она входит в комнату, я оживляюсь. Я восхищаюсь в ней всем – её грацией, красотой, добротой и мудростью. <…> Наши отношения не всегда были безоблачными: и у нас были разногласия и ссоры, но мы всегда были откровенны и честны друг с другом и всегда, всегда ставили наши отношения превыше всего.
— Ирвин Ялом · книга
Впрочем, стоит мне задуматься над такими вопросами, как в моём сознании тут же всплывают очевидные последствия моего самоубийства на наших детей и многочисленных знакомых. И на моих пациентов. Я столько лет посвятил индивидуальной и групповой терапии, столько лет помогал вдовам и вдовцам пережить первый мучительный год после смерти супруга! Я так радовался, наблюдая, как они постепенно возвращаются к жизни. Покончить с собой было бы предательством по отношению к нашей совместной работе. Я помог им пережить боль и страдания, а затем, оказавшись в их ситуации, решил отступиться. Нет, я не могу этого сделать. Помощь пациентам – главенствующий принцип всей моей жизни: я не могу и не буду его нарушать.
Впрочем, стоит мне задуматься над такими вопросами, как в моём сознании тут же всплывают очевидные последствия моего самоубийства на наших детей и многочисленных знакомых. И на моих пациентов. Я столько лет посвятил индивидуальной и групповой терапии, столько лет помогал вдовам и вдовцам пережить первый мучительный год после смерти супруга! Я так радовался, наблюдая, как они постепенно возвращаются к жизни. Покончить с собой было бы предательством по отношению к нашей совместной работе. Я помог им пережить боль и страдания, а затем, оказавшись в их ситуации, решил отступиться. Нет, я не могу этого сделать. Помощь пациентам – главенствующий принцип всей моей жизни: я не могу и не буду его нарушать.
— Ирвин Ялом · книга
Даже если я не боюсь самой смерти, я чувствую глубокую печаль от скорой разлуки с моими близкими. Несмотря на все философские трактаты и на все усилия врачей, от того простого факта, что мы должны расстаться, нет лекарства.
Даже если я не боюсь самой смерти, я чувствую глубокую печаль от скорой разлуки с моими близкими. Несмотря на все философские трактаты и на все усилия врачей, от того простого факта, что мы должны расстаться, нет лекарства.
— Мэрилин Ялом · книга
В своей книге «Экзистенциальная психотерапия», изданной в 1980 году, Ирв писал, что умирать тем легче, чем меньше ты сожалеешь о прожитой жизни. Оглядываясь на нашу долгую совместную жизнь, мы не сожалеем ни о чём. К несчастью, это никак не влияет на телесные недомогания, которые в последнее время мы испытываем изо дня в день, и не смягчает мысли о скором расставании. Как бороться с отчаянием? Как вести осмысленное и значимое существование до самого конца?
В своей книге «Экзистенциальная психотерапия», изданной в 1980 году, Ирв писал, что умирать тем легче, чем меньше ты сожалеешь о прожитой жизни. Оглядываясь на нашу долгую совместную жизнь, мы не сожалеем ни о чём. К несчастью, это никак не влияет на телесные недомогания, которые в последнее время мы испытываем изо дня в день, и не смягчает мысли о скором расставании. Как бороться с отчаянием? Как вести осмысленное и значимое существование до самого конца?
— Мэрилин Ялом · книга
Итак, ситуация такова: Мэрилин, моя дорогая жена, самый важный для меня человек с тех пор, как мне исполнилось 15, страдает от тяжёлой болезни, а моя собственная жизнь висит на волоске. И всё же, как ни странно, я спокоен, почти безмятежен. Почему я не боюсь? Снова и снова задаю себе этот странный вопрос. Большую часть жизни я был физически здоров, но в глубине души всегда мучился страхом смерти. Не сомневаюсь: всё, что я писал о страхе смерти, все мои попытки принести облегчение пациентам, столкнувшимся со смертью, питал мой собственный личный страх. Но куда делся этот ужас сейчас? Из какого источника проистекает моё спокойствие, когда смерть становится всё ближе? Идут дни, и наши испытания постепенно отходят на второй план. По утрам мы с Мэрилин сидим рядом с друг другом в нашем дворике. Любуясь деревьями, мы держимся за руки и вспоминаем совместную жизнь. Мы вспоминаем наши многочисленные путешествия: два года на Гавайях (в то время я служил в армии и мы жили на великолепном пляже Кайлуа), годичный отпуск в Лондоне, ещё шесть месяцев в Оксфорде, несколько месяцев в Париже, длительные поездки на Сейшельские острова и Бали, во Францию, Австрию и Италию. Насладившись этими восхитительными воспоминаниями, Мэрилин сжимает мою руку и говорит: «Ирв, я бы ничего не хотела изменить». Я тоже.
Итак, ситуация такова: Мэрилин, моя дорогая жена, самый важный для меня человек с тех пор, как мне исполнилось 15, страдает от тяжёлой болезни, а моя собственная жизнь висит на волоске. И всё же, как ни странно, я спокоен, почти безмятежен. Почему я не боюсь? Снова и снова задаю себе этот странный вопрос. Большую часть жизни я был физически здоров, но в глубине души всегда мучился страхом смерти. Не сомневаюсь: всё, что я писал о страхе смерти, все мои попытки принести облегчение пациентам, столкнувшимся со смертью, питал мой собственный личный страх. Но куда делся этот ужас сейчас? Из какого источника проистекает моё спокойствие, когда смерть становится всё ближе? Идут дни, и наши испытания постепенно отходят на второй план. По утрам мы с Мэрилин сидим рядом с друг другом в нашем дворике. Любуясь деревьями, мы держимся за руки и вспоминаем совместную жизнь. Мы вспоминаем наши многочисленные путешествия: два года на Гавайях (в то время я служил в армии и мы жили на великолепном пляже Кайлуа), годичный отпуск в Лондоне, ещё шесть месяцев в Оксфорде, несколько месяцев в Париже, длительные поездки на Сейшельские острова и Бали, во Францию, Австрию и Италию. Насладившись этими восхитительными воспоминаниями, Мэрилин сжимает мою руку и говорит: «Ирв, я бы ничего не хотела изменить». Я тоже.
— Ирвин Ялом · книга
Долгое время события обретали для меня реальность только тогда, когда я делился ими со своей женой. Хотя с её смерти прошло уже несколько недель, мне по-прежнему кажется, будто реальность не станет «реальной» до тех пор, пока о ней не узнает моя супруга. Конечно, это совершенно иррационально, потому что моей жены больше не существует. Я не знаю, как выразить это более или менее ясно, поэтому скажу как есть: я, и только я, должен взять на себя ответственность за определение реальности.
Долгое время события обретали для меня реальность только тогда, когда я делился ими со своей женой. Хотя с её смерти прошло уже несколько недель, мне по-прежнему кажется, будто реальность не станет «реальной» до тех пор, пока о ней не узнает моя супруга. Конечно, это совершенно иррационально, потому что моей жены больше не существует. Я не знаю, как выразить это более или менее ясно, поэтому скажу как есть: я, и только я, должен взять на себя ответственность за определение реальности.
— Ирвин Ялом · книга
Портрет Мэрилин стоит в углу гостиной, лицом к стене. Я увидел эту великолепную фотографию в её некрологе в «Вашингтон пост», и она мне так понравилась, что я разыскал негатив и попросил моего сына Рида, опытного фотографа, распечатать его. Он вставил портрет в рамку и привёз мне на Рождество. Первые несколько дней я часто смотрел на фотографию, но всякий раз без исключения испытывал такую боль, что в конце концов повернул портрет лицом к стене. Время от времени я подхожу к нему, делаю глубокий вдох и смотрю прямо на Мэрилин. Как же она прекрасна! Её губы словно произносят: «Не забывай меня… Ты и я навсегда… Не забывай меня». Я отворачиваюсь, мне больно. Так больно, что моё сердце разрывается. Я плачу навзрыд. Я не знаю, что делать. Как мне поступить: осознанно избавить себя от этих страданий или, наоборот, продолжать смотреть на снимок и плакать? Я знаю, что придёт время, когда я повешу эту фотографию на стену и смогу разглядывать её с большим удовольствием. Наши глаза встретятся; мы оба будем преисполнены любовью и благодарностью за то, что смогли прожить эту жизнь вместе. Когда я печатаю эти строки, по моим щекам текут слёзы. Я останавливаюсь, промокаю глаза и смотрю в окно на ветви нашего дуба, тянущиеся к ясному голубому небу.
Портрет Мэрилин стоит в углу гостиной, лицом к стене. Я увидел эту великолепную фотографию в её некрологе в «Вашингтон пост», и она мне так понравилась, что я разыскал негатив и попросил моего сына Рида, опытного фотографа, распечатать его. Он вставил портрет в рамку и привёз мне на Рождество. Первые несколько дней я часто смотрел на фотографию, но всякий раз без исключения испытывал такую боль, что в конце концов повернул портрет лицом к стене. Время от времени я подхожу к нему, делаю глубокий вдох и смотрю прямо на Мэрилин. Как же она прекрасна! Её губы словно произносят: «Не забывай меня… Ты и я навсегда… Не забывай меня». Я отворачиваюсь, мне больно. Так больно, что моё сердце разрывается. Я плачу навзрыд. Я не знаю, что делать. Как мне поступить: осознанно избавить себя от этих страданий или, наоборот, продолжать смотреть на снимок и плакать? Я знаю, что придёт время, когда я повешу эту фотографию на стену и смогу разглядывать её с большим удовольствием. Наши глаза встретятся; мы оба будем преисполнены любовью и благодарностью за то, что смогли прожить эту жизнь вместе. Когда я печатаю эти строки, по моим щекам текут слёзы. Я останавливаюсь, промокаю глаза и смотрю в окно на ветви нашего дуба, тянущиеся к ясному голубому небу.
Её смерть стала избавлением для нас обоих: для неё – от постоянной тошноты, боли, усталости, прощания с друзьями и близкими; для меня – от беспомощного наблюдения за её страданиями.
— Ирвин Ялом · книга
Мэрилин открывает первую часть и с большим воодушевлением начинает читать вслух. Откинувшись на спинку кресла и держа её за руку, я мурлычу в экстазе, вслушиваясь в каждое слово. Это просто рай: какое счастье иметь жену, которая обожает читать вслух прозу Диккенса. Для меня это момент волшебства. С тех пор как мы были подростками, Мэрилин подарила мне бесчисленное множество таких моментов.
Мэрилин открывает первую часть и с большим воодушевлением начинает читать вслух. Откинувшись на спинку кресла и держа её за руку, я мурлычу в экстазе, вслушиваясь в каждое слово. Это просто рай: какое счастье иметь жену, которая обожает читать вслух прозу Диккенса. Для меня это момент волшебства. С тех пор как мы были подростками, Мэрилин подарила мне бесчисленное множество таких моментов.
— Ирвин Ялом · книга
Мне кажется, что всё исчезает. Смерть пожирает всю жизнь, все воспоминания.
— Ирвин Ялом · книга
Для меня не существует большего удовольствия, чем держать Мэрилин за руку. Я не могу насытиться ею. Так было всегда, ещё со школы. Помню, одноклассники всё время подшучивали над нами – мы держались за руки даже во время обеда, в школьной столовой, – но вот прошло семьдесят лет, а мы делаем это до сих пор. Я с трудом сдерживаю слёзы, когда пишу эти слова.
Для меня не существует большего удовольствия, чем держать Мэрилин за руку. Я не могу насытиться ею. Так было всегда, ещё со школы. Помню, одноклассники всё время подшучивали над нами – мы держались за руки даже во время обеда, в школьной столовой, – но вот прошло семьдесят лет, а мы делаем это до сих пор. Я с трудом сдерживаю слёзы, когда пишу эти слова.
— Ирвин Ялом · книга
… что действительно меня тревожит, так это то, что эти яркие, осязаемые, насыщенные эмоциями события существуют только в моём собственном сознании. Конечно, это очевидно – все это знают. Но в глубине души я почему-то никогда в это не верил; я не понимал, что никто, кроме меня, не может открыть «нужную» дверь и увидеть анатомичку. В реальности нет ни двери, ни анатомички, ни четверых студентов, склонившихся над телом. Мой прошлый мир сохранился только в нейронах моего мозга. Когда я, единственный оставшийся в живых из нас четверых, умру – пфф! – всё испарится, и эти воспоминания исчезнут навсегда. Вдумываясь в это, я чувствую, как земля уходит из-под моих ног.
… что действительно меня тревожит, так это то, что эти яркие, осязаемые, насыщенные эмоциями события существуют только в моём собственном сознании. Конечно, это очевидно – все это знают. Но в глубине души я почему-то никогда в это не верил; я не понимал, что никто, кроме меня, не может открыть «нужную» дверь и увидеть анатомичку. В реальности нет ни двери, ни анатомички, ни четверых студентов, склонившихся над телом. Мой прошлый мир сохранился только в нейронах моего мозга. Когда я, единственный оставшийся в живых из нас четверых, умру – пфф! – всё испарится, и эти воспоминания исчезнут навсегда. Вдумываясь в это, я чувствую, как земля уходит из-под моих ног.
— Ирвин Ялом · книга
Вдыхая аромат лаванды с полей Прованса, Мы будем помнить о ней. Листая умную и увлекательную книгу, Мы будем помнить о ней. Рассуждая о Боге в его женском обличье, Мы будем помнить о ней. Садясь за стол и рассказывая, что у нас на душе, Мы будем помнить о ней. Слыша звон колоколов Сен-Сюльпис, Мы будем помнить о ней. Любуясь абрикосами в цвету, Мы будем помнить о ней. Смотря, как день сменяет вечер, Мы будем помнить о ней. Вставая из-за стола, Мы будем помнить о ней. Поднимая бокал шампанского, Мы будем помнить о ней. Ощущая смущение, печаль, восторг и радость, Мы будем помнить о ней. Пока мы живы, она будет с нами. Она часть нас. Мы будем помнить о ней.
Вдыхая аромат лаванды с полей Прованса, Мы будем помнить о ней. Листая умную и увлекательную книгу, Мы будем помнить о ней. Рассуждая о Боге в его женском обличье, Мы будем помнить о ней. Садясь за стол и рассказывая, что у нас на душе, Мы будем помнить о ней. Слыша звон колоколов Сен-Сюльпис, Мы будем помнить о ней. Любуясь абрикосами в цвету, Мы будем помнить о ней. Смотря, как день сменяет вечер, Мы будем помнить о ней. Вставая из-за стола, Мы будем помнить о ней. Поднимая бокал шампанского, Мы будем помнить о ней. Ощущая смущение, печаль, восторг и радость, Мы будем помнить о ней. Пока мы живы, она будет с нами. Она часть нас. Мы будем помнить о ней.
Что ж, пока я относительно спокойна. После десяти месяцев я испытываю облегчение, зная, что моим страданиям наступит конец. Странным образом я чувствую, что сполна «расплатилась» за все грехи и проступки, совершённые мной в течение жизни. Религиозная концепция высшего суда и награды после смерти трансформировалась в моём сознании в светский эквивалент: мне кажется, что я достаточно страдала физически. И кто знает, что ждёт меня, прежде чем я поцелую Ирва в последний раз?
Что ж, пока я относительно спокойна. После десяти месяцев я испытываю облегчение, зная, что моим страданиям наступит конец. Странным образом я чувствую, что сполна «расплатилась» за все грехи и проступки, совершённые мной в течение жизни. Религиозная концепция высшего суда и награды после смерти трансформировалась в моём сознании в светский эквивалент: мне кажется, что я достаточно страдала физически. И кто знает, что ждёт меня, прежде чем я поцелую Ирва в последний раз?
— Мэрилин Ялом · книга
Но есть и другой, более сложный ответ на вопрос, следует ли продолжать жить любой ценой. На протяжении всего этого мучительного периода я стала лучше осознавать, насколько тесно моя жизнь связана с жизнью других людей – не только моего мужа и детей, но и многочисленных друзей, которые продолжают поддерживать меня в трудную минуту. Друзья пишут мне ободряющие послания, приносят еду, присылают цветы и растения. Подруга из колледжа купила мне мягкий, уютный халат, а другая связала шерстяную шаль. Какая же я всё-таки счастливая, что у меня есть такие друзья! В конечном счёте я пришла к заключению, что больной продолжается цепляться за жизнь не только ради себя, но и ради других. Хотя эта идея может показаться самоочевидной, я лишь недавно прониклась ею по-настоящему.
Но есть и другой, более сложный ответ на вопрос, следует ли продолжать жить любой ценой. На протяжении всего этого мучительного периода я стала лучше осознавать, насколько тесно моя жизнь связана с жизнью других людей – не только моего мужа и детей, но и многочисленных друзей, которые продолжают поддерживать меня в трудную минуту. Друзья пишут мне ободряющие послания, приносят еду, присылают цветы и растения. Подруга из колледжа купила мне мягкий, уютный халат, а другая связала шерстяную шаль. Какая же я всё-таки счастливая, что у меня есть такие друзья! В конечном счёте я пришла к заключению, что больной продолжается цепляться за жизнь не только ради себя, но и ради других. Хотя эта идея может показаться самоочевидной, я лишь недавно прониклась ею по-настоящему.
— Мэрилин Ялом · книга
Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.
Какая же всё-таки мощная штука – отрицание. Снова и снова я забываю, сколько мне лет, что все мои одноклассники и друзья мертвы, что я следующий в очереди. Я упорно продолжаю отождествлять себя с мальчишеским «я», пока некое печальное события не возвращает меня обратно к реальности.
— Ирвин Ялом · книга
Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает, что нас с тобой там не будет: то, что остаётся, – лишь мёртвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости. И всё же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.
Помнишь, однажды я сказал, что мечтаю быть похороненным с тобой в одном гробу? Ты возразила, что за годы работы над книгой об американских кладбищах ни разу не слышала о гробе на двоих. Для меня это не имело значения: я сказал, что хочу лежать с тобой в одном гробу – мои кости рядом с твоими костями, мой череп рядом с твоим черепом. Эта мысль успокаивала меня. Да, да, конечно, разум подсказывает, что нас с тобой там не будет: то, что остаётся, – лишь мёртвая, бездушная, разлагающаяся плоть и кости. И всё же идея, а вовсе не реальность, дарует утешение. Я, ярый материалист, заглушаю голос разума и беззастенчиво лелею совершенно фантастическую мысль, что общий гроб может спасти нас от вечной разлуки.
— Ирвин Ялом · книга
Я хочу, чтобы ты знала: я переживу твою смерть. Чего я не могу вынести, так это мысли о том, что ты терпишь боль и страдаешь ради меня.
— Ирвин Ялом · книга
Когда тебя не стало, я погрузился в пучину беспросветной печали и скорби – да и как могло быть иначе, если я любил тебя с тех самых пор, как мы были подростками? Даже сейчас, когда я думаю о том, как мне повезло прожить свою жизнь с тобой, я сам себе не верю. Как это произошло? Как получилось, что самая умная, красивая и популярная девушка в нашей школе решила связать свою судьбу со мной? <…> И всё же ты всегда говорила мне, что любишь меня и видишь во мне огромный потенциал. Я никогда, никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала. Слёзы текут по моим щекам, когда я печатаю эти строки.
Когда тебя не стало, я погрузился в пучину беспросветной печали и скорби – да и как могло быть иначе, если я любил тебя с тех самых пор, как мы были подростками? Даже сейчас, когда я думаю о том, как мне повезло прожить свою жизнь с тобой, я сам себе не верю. Как это произошло? Как получилось, что самая умная, красивая и популярная девушка в нашей школе решила связать свою судьбу со мной? <…> И всё же ты всегда говорила мне, что любишь меня и видишь во мне огромный потенциал. Я никогда, никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделала. Слёзы текут по моим щекам, когда я печатаю эти строки.
— Ирвин Ялом · книга
Неожиданно в моём сознании возникает образ одинокого старика, которые любуется пылающим закатом. Он восхищён и поглощён окружающей его красотой. Я ему завидую. Как бы мне хотелось быть похожим на этого человека!
— Ирвин Ялом · книга

20 из 36