20 цитат из книги «Мадлен Миллер. Цирцея» — топ по популярности

Ниже 20 цитат из книги «Мадлен Миллер. Цирцея»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Я взяла кинжал, пошла в свою комнату. Бронзовое лезвие поблескивало в свете свечи, львица скалила зубы. А снизу была моя ладонь, мягкая, без линий. Ни шрама не останется на ней, ни гноящейся раны. Ни малейшего следа прожитых лет. Я поняла, что не боюсь предстоящей боли. Иной страх захватил меня: вдруг клинок ничего не порежет? Пройдет сквозь руку, будто погружаясь в туман.

   Я взяла кинжал, пошла в свою комнату. Бронзовое лезвие поблескивало в свете свечи, львица скалила зубы. А снизу была моя ладонь, мягкая, без линий. Ни шрама не останется на ней, ни гноящейся раны. Ни малейшего следа прожитых лет. Я поняла, что не боюсь предстоящей боли. Иной страх захватил меня: вдруг клинок ничего не порежет? Пройдет сквозь руку, будто погружаясь в туман.
2. «

   — Счастливый мальчик. Дедал сел, глотнул вина. — Счастливый пока. Слишком мал еще, не понимает, что он пленник. – Белые шрамы на его руках будто светились. – Клетка есть клетка, пусть и золотая.

   — Счастливый мальчик. Дедал сел, глотнул вина. — Счастливый пока. Слишком мал еще, не понимает, что он пленник. – Белые шрамы на его руках будто светились. – Клетка есть клетка, пусть и золотая.
3. «

   Теперь, когда я знала, кто она, эта ее кротость выглядела нелепой, как огромный орел, что пытается, съежившись, уместиться в воробьином гнезде.

   Теперь, когда я знала, кто она, эта ее кротость выглядела нелепой, как огромный орел, что пытается, съежившись, уместиться в воробьином гнезде.
4. «

   Будешь плакать каждый раз, как умирает смертный — через месяц утонешь.

   Будешь плакать каждый раз, как умирает смертный — через месяц утонешь.
5. «

   Дам тебе совет. Когда вздумаешь снова перечить богам, найди повод посерьезнее. Очень не хотелось бы видеть, как сестру мою испепелят ни за что.

   Дам тебе совет. Когда вздумаешь снова перечить богам, найди повод посерьезнее. Очень не хотелось бы видеть, как сестру мою испепелят ни за что.
6. «

   — Видишь Афину? – прошептала я. Всегда мне нравились истории о сероокой воительнице, богине мудрости, чья мысль стремительней удара молнии. Но Афина не явилась. Может, предположил Ээт, она слишком горда, чтобы якшаться с приземленными титанами. Или слишком мудра, чтобы затеряться в толпе поздравляющих.

   — Видишь Афину? – прошептала я. Всегда мне нравились истории о сероокой воительнице, богине мудрости, чья мысль стремительней удара молнии. Но Афина не явилась. Может, предположил Ээт, она слишком горда, чтобы якшаться с приземленными титанами. Или слишком мудра, чтобы затеряться в толпе поздравляющих.
7. «

   — Обычно люди не ищут причин прощать убийц своих отцов. — За людей говорить не могу. Но утверждать, что твой сын виновен — несправедливо.

   — Обычно люди не ищут причин прощать убийц своих отцов. — За людей говорить не могу. Но утверждать, что твой сын виновен — несправедливо.
8. «

   — Как же ты поступил? Когда Ахилл и Агамемнон не захотели тебя слушать? И в свете очага увидела его улыбку. — Очень просто. Нужно учесть это, составляя план.

   — Как же ты поступил? Когда Ахилл и Агамемнон не захотели тебя слушать? И в свете очага увидела его улыбку. — Очень просто. Нужно учесть это, составляя план.
9. «

   — Скажи-ка, кто приносит жертвы щедрее – несчастный или счастливый? — Разумеется, счастливый. — Ошибаешься. Счастливый слишком занят своими делами. И считает, что никому не обязан. Но заставь его трястись, убей жену, покалечь ребенка, и он объявится. Месяц будет жить впроголодь вместе со всей семьей, но купит тебе белоснежного годовалого теленочка. А если сможет, то и сотню. — Но и тебе в конце концов придется наградить его. А то он перестанет жертвы приносить. — О! Ты удивишься еще, как долго он их будет приносить. Но верно, в конце концов лучше ему что-нибудь дать. Он снова станет счастливым. А потом можно начать заново. — Так вот чем олимпийцы занимаются целыми днями. Думают, как бы сделать людей несчастными.

   — Скажи-ка, кто приносит жертвы щедрее – несчастный или счастливый? — Разумеется, счастливый. — Ошибаешься. Счастливый слишком занят своими делами. И считает, что никому не обязан. Но заставь его трястись, убей жену, покалечь ребенка, и он объявится. Месяц будет жить впроголодь вместе со всей семьей, но купит тебе белоснежного годовалого теленочка. А если сможет, то и сотню. — Но и тебе в конце концов придется наградить его. А то он перестанет жертвы приносить. — О! Ты удивишься еще, как долго он их будет приносить. Но верно, в конце концов лучше ему что-нибудь дать. Он снова станет счастливым. А потом можно начать заново. — Так вот чем олимпийцы занимаются целыми днями. Думают, как бы сделать людей несчастными.
10. «

    Я начинала понимать, что такое страх. Чего мог бояться бог? Это я понимала тоже. Силы, превосходящей его собственную.

    Я начинала понимать, что такое страх. Чего мог бояться бог? Это я понимала тоже. Силы, превосходящей его собственную.
11. «

    Ээт – так отец нарек мальчика. Орел. Тельце его было теплым, как нагретый солнцем камень, и нежным, как бархатистый лепесток. Милее ребенка свет не видывал. Он пах медом и едва разведенным огнем. Ел из моих рук, не вздрагивал от моего тонкого голоса. Он засыпал под мои сказки, свернувшись и уткнувшись мне в шею, и больше ничего не хотел. Мы не расставались ни на минуту, я задыхалась от любви к нему, да так, бывало, что и говорить не могла.

    Ээт – так отец нарек мальчика. Орел. Тельце его было теплым, как нагретый солнцем камень, и нежным, как бархатистый лепесток. Милее ребенка свет не видывал. Он пах медом и едва разведенным огнем. Ел из моих рук, не вздрагивал от моего тонкого голоса. Он засыпал под мои сказки, свернувшись и уткнувшись мне в шею, и больше ничего не хотел. Мы не расставались ни на минуту, я задыхалась от любви к нему, да так, бывало, что и говорить не могла.
12. «

    — Все смертные различны. Единственное, что их объединяет, – смерть. Знаешь такое слово? — Знаю. Но не понимаю. — Как и всякий бог. Тела смертных рассыпаются в прах. А души превращаются в холодный дым и улетают в подземный мир. Там они не едят, не пьют, не чувствуют тепла. И все, к чему они тянутся, ускользает из рук. У меня мороз по коже пробежал. — И как они это выносят? — Как могут.

    — Все смертные различны. Единственное, что их объединяет, – смерть. Знаешь такое слово? — Знаю. Но не понимаю. — Как и всякий бог. Тела смертных рассыпаются в прах. А души превращаются в холодный дым и улетают в подземный мир. Там они не едят, не пьют, не чувствуют тепла. И все, к чему они тянутся, ускользает из рук. У меня мороз по коже пробежал. — И как они это выносят? — Как могут.
13. «

    Я понимала: он тоже кинжал. Иной, но все-таки кинжал. Ну и что. Пусть меня ударит клинок. Есть вещи, за которые стоит пролить кровь.

    Я понимала: он тоже кинжал. Иной, но все-таки кинжал. Ну и что. Пусть меня ударит клинок. Есть вещи, за которые стоит пролить кровь.

    — Цирцея · книга
14. «

    — Раковина. — Ага! – Он взболтал пальцем воздух. – Двустворчатая или витая? — Витая. — А что в раковине? Улитка? — Ничего. Воздух. — Это разные вещи, – возразил Ээт. – Ничего – значит пустота, а воздух – то, чем наполнено все остальное. Он – дыхание, и жизнь, и дух, и слова, что мы произносим.

    — Раковина. — Ага! – Он взболтал пальцем воздух. – Двустворчатая или витая? — Витая. — А что в раковине? Улитка? — Ничего. Воздух. — Это разные вещи, – возразил Ээт. – Ничего – значит пустота, а воздух – то, чем наполнено все остальное. Он – дыхание, и жизнь, и дух, и слова, что мы произносим.
15. «

    Ты колдунья. Ты обладаешь безграничной силой. И только перед самой собой в ответе.

    Ты колдунья. Ты обладаешь безграничной силой. И только перед самой собой в ответе.
16. «

    — Мне всегда казалось нелепым, что люди вступают в войну. Даже если они завоюют что-то, наслаждаться этим будут лишь считанные годы, а потом умрут. Но скорее всего, погибнут, так и не завоевав. — Тут, видишь ли, все дело в славе.

    — Мне всегда казалось нелепым, что люди вступают в войну. Даже если они завоюют что-то, наслаждаться этим будут лишь считанные годы, а потом умрут. Но скорее всего, погибнут, так и не завоевав. — Тут, видишь ли, все дело в славе.

    — Цирцея · книга
17. «

    — Ты всегда такой подозрительный? — Что тут скажешь? – Он выставил вперед ладони. – Этот мир – скверное место. И нам приходится в нем жить.

    — Ты всегда такой подозрительный? — Что тут скажешь? – Он выставил вперед ладони. – Этот мир – скверное место. И нам приходится в нем жить.
18. «

    Сидя на камнях, я вспоминала истории о нимфах, которые плакали до тех пор, пока не обращались в камни или крикливых птиц, в бессловесных зверей или стройные деревья, – и мысли их навечно покрывались корой. А я и этого не могла, похоже. Замкнутая в своей судьбе, как в гранитных стенах.

    Сидя на камнях, я вспоминала истории о нимфах, которые плакали до тех пор, пока не обращались в камни или крикливых птиц, в бессловесных зверей или стройные деревья, – и мысли их навечно покрывались корой. А я и этого не могла, похоже. Замкнутая в своей судьбе, как в гранитных стенах.
19. «

    Может, поэтому у просителей и нельзя ни о чем допытываться. Многие заслужили бы прощение, если б открыли свои истинные чувства?

    Может, поэтому у просителей и нельзя ни о чем допытываться. Многие заслужили бы прощение, если б открыли свои истинные чувства?
20. «

    Она, богиня-мучительница, знала, что красноречива жестокость.

    Она, богиня-мучительница, знала, что красноречива жестокость.