17 цитат из книги «Сергей Лифантьев (Скрытимир Волк). Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке» для поста в соцсетях

Ниже 17 цитат из книги «Сергей Лифантьев (Скрытимир Волк). Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Был Новгород силен, когда сидел на камне, опирался железом. А как взял за обычай спать на золоте — не стало в нем силы. Привыкли люди новгородские не в поле стоять, а откуп во всем держать. Где враг — там откупятся. Славен город, что жизни своих детей от напрасной смерти бережет. Да слаблен тот город, что во всем расчет деньгой ведет. Вот и побили ротники московские новгородских торгашей. Откупаться не пришлось — все золото Москва сама взяла. А были бы новгородцы воины — и Новгород по-прежнему бы Господином ходил, и Москва степи грозила бы, а не в гости звала...

   Был Новгород силен, когда сидел на камне, опирался железом. А как взял за обычай спать на золоте — не стало в нем силы. Привыкли люди новгородские не в поле стоять, а откуп во всем держать. Где враг — там откупятся. Славен город, что жизни своих детей от напрасной смерти бережет. Да слаблен тот город, что во всем расчет деньгой ведет. Вот и побили ротники московские новгородских торгашей. Откупаться не пришлось — все золото Москва сама взяла. А были бы новгородцы воины — и Новгород по-прежнему бы Господином ходил, и Москва степи грозила бы, а не в гости звала...

   — новгородский гость · книга
2. «

   — Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.

   — Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.

   — варяг Федор · книга
3. «

   В песнях все легко — и в бой идти, не гнувшись, и помирать с последним словом. И вокруг тебя море огня, небо взрывами скрыто, а ты идешь в потрепанной форме, красное знамя выносишь.

   В песнях все легко — и в бой идти, не гнувшись, и помирать с последним словом. И вокруг тебя море огня, небо взрывами скрыто, а ты идешь в потрепанной форме, красное знамя выносишь.

   — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
4. «

   — Ничего не стало. Баба с мечом — все равно баба. Перессорилось войско. Те — доспехи одеть не хотят: у подруг такие же. Вторые воеводам своим не подчиняются — воеводы, дескать, старше, уступить должны. Третьи приказов не слушают — мол, звучат обидно. Таких вояк и первое войско разбило бы, если бы в жалость не верило.

   — Ничего не стало. Баба с мечом — все равно баба. Перессорилось войско. Те — доспехи одеть не хотят: у подруг такие же. Вторые воеводам своим не подчиняются — воеводы, дескать, старше, уступить должны. Третьи приказов не слушают — мол, звучат обидно. Таких вояк и первое войско разбило бы, если бы в жалость не верило.
5. «

   А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.

   А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.

   — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
6. «

   Скорчился на плоту обиженный сын. Умертвили враги его отца, обрекли на скитания мать, а ему горькое детство оставили. Нахлебался он того детства полной ложкой — до рвоты, до одури. Возмужал, пришел к родне просить свое, что отцу принадлежало, а родня ему порог показала, за своего не признала. Им отца его убийца оказался угоднее. Угоднее, да удобнее. Все для них сделает, когда разбоем его попрекнут. Всячески угодит, чтоб богатства краденого не потерять. А этот пришел — прямой да твердый — не согнуть, не сторговаться. Не нужны такие прямые.

   Скорчился на плоту обиженный сын. Умертвили враги его отца, обрекли на скитания мать, а ему горькое детство оставили. Нахлебался он того детства полной ложкой — до рвоты, до одури. Возмужал, пришел к родне просить свое, что отцу принадлежало, а родня ему порог показала, за своего не признала. Им отца его убийца оказался угоднее. Угоднее, да удобнее. Все для них сделает, когда разбоем его попрекнут. Всячески угодит, чтоб богатства краденого не потерять. А этот пришел — прямой да твердый — не согнуть, не сторговаться. Не нужны такие прямые.
7. «

   Вас царь Иван за бунт разогнал, да и нас на ваше место не за заслуги выставил. Без вас на Волхове никто слово против царя не скажет, без нас — на Клязьме. Тут мы чужие, неприживливые. А в Москве вместо нас татарам беглым цари чины-звания раздают. Москва татар боится — головы не поднимет, а татарам кроме царя деваться некуда — в родных улусах за разбой зарежут. Вот и не стало на Руси ни у кого силы, кроме московского царя. Всему стал самодержец. Что всю Русь рукой держит — может, и правильно. Да вот варежка татарская той руке не идет. А стряхни царь с руки ту варежку — где его сила будет?

   Вас царь Иван за бунт разогнал, да и нас на ваше место не за заслуги выставил. Без вас на Волхове никто слово против царя не скажет, без нас — на Клязьме. Тут мы чужие, неприживливые. А в Москве вместо нас татарам беглым цари чины-звания раздают. Москва татар боится — головы не поднимет, а татарам кроме царя деваться некуда — в родных улусах за разбой зарежут. Вот и не стало на Руси ни у кого силы, кроме московского царя. Всему стал самодержец. Что всю Русь рукой держит — может, и правильно. Да вот варежка татарская той руке не идет. А стряхни царь с руки ту варежку — где его сила будет?

   — новгородский гость · книга
8. «

   — У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!

   — У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!

   — сапожник Риги · книга
9. «

   — Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.

   — Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.

   — Полковник Угоняев (Угоняй) · книга
10. «

    Герои! Выискались герои — милости прошу за наш живот да на вражьи стрелы! И нам благо, и вам – зуд геройский подунять! А больше вы ни на что и не надобны! Что же вы своих же соседей жизни учить вздумали?! Не пьянствуй, мол, не валяйся свиньей в грязи! А я на свои пью! Да валяюсь – никому не мешаю! Нет такого закона, чтобы пьяным валяться запрещал! А нет запрета – значит, мне можно! Достали проклятые!

    Герои! Выискались герои — милости прошу за наш живот да на вражьи стрелы! И нам благо, и вам – зуд геройский подунять! А больше вы ни на что и не надобны! Что же вы своих же соседей жизни учить вздумали?! Не пьянствуй, мол, не валяйся свиньей в грязи! А я на свои пью! Да валяюсь – никому не мешаю! Нет такого закона, чтобы пьяным валяться запрещал! А нет запрета – значит, мне можно! Достали проклятые!

    — лодочник Риги · книга
11. «

    — Мало нам с людьми лаяться, еще и в доме воевать — когда жить? — махнул рукой новгородец — ну, будешь ты ее плеткой учить — много ли проку набьешь? Оттого бабы на Семик и поют песни про лютого свекра да постылого мужа. И все в песнях — свекр убит, муж брошен, а баба с дружком убежала. Не от плеток ли они на мужей лают?

    — Мало нам с людьми лаяться, еще и в доме воевать — когда жить? — махнул рукой новгородец — ну, будешь ты ее плеткой учить — много ли проку набьешь? Оттого бабы на Семик и поют песни про лютого свекра да постылого мужа. И все в песнях — свекр убит, муж брошен, а баба с дружком убежала. Не от плеток ли они на мужей лают?

    — новгородский гость · книга
12. «

    Это больно. Это чудовищно больно. Но, потом муть в голове вытесняет боль и становится легче дышать. И совершенно невозможно думать связно. Было понятно одно — ничья. Не было победителей в духовной битве за людей. Его слово победило фарисеев, ничего у них не оказалось, что ему противопоставить. Их мертвых текстов и ядовитых выпадов не хватило для того, чтобы зажечь толпу на освистание пророка. Но сейчас толпа осталась у них, а его вывели из игры. Его слово оказалось равноценно десятку солдат — именно столько прислали за ним. Это повод для мелкой гордости. Но это не победа.

    Это больно. Это чудовищно больно. Но, потом муть в голове вытесняет боль и становится легче дышать. И совершенно невозможно думать связно. Было понятно одно — ничья. Не было победителей в духовной битве за людей. Его слово победило фарисеев, ничего у них не оказалось, что ему противопоставить. Их мертвых текстов и ядовитых выпадов не хватило для того, чтобы зажечь толпу на освистание пророка. Но сейчас толпа осталась у них, а его вывели из игры. Его слово оказалось равноценно десятку солдат — именно столько прислали за ним. Это повод для мелкой гордости. Но это не победа.

    — Иисус Христос · книга
13. «

    До сих пор на Волхове мы чужие. Сам ведаешь: как повоевал государь Иван Новгород, так всю знать оттуда горстью сгреб, да по всей земле рассеял, чтоб бунта от вас не знать. Тебя, вон, в Орешек занесло. Ныне в Новгороде старой речи и не слыхать почти. По-московски все бают. Шьют да кроют, тешут да строят — все на московский лад. Как в Москве все было, да больше не будет...

    До сих пор на Волхове мы чужие. Сам ведаешь: как повоевал государь Иван Новгород, так всю знать оттуда горстью сгреб, да по всей земле рассеял, чтоб бунта от вас не знать. Тебя, вон, в Орешек занесло. Ныне в Новгороде старой речи и не слыхать почти. По-московски все бают. Шьют да кроют, тешут да строят — все на московский лад. Как в Москве все было, да больше не будет...

    — новгородский гость · книга
14. «

    А я так мыслю — снова затрещал ореховчанин — мать да жена — сама бабья суть. Как у нас работник и воин. Только мы свою суть с детства ухватываем, да взрослыми стать быстрее хотим, а бабы в детстве остаться хотят — до последнего от своего отбиваются. Оттого волочайки да пустышки с дурами и есть. А как баба суть свою всей душой примет — ни до чего ей более. Мать вся в детях живет, жена лишь мужем счастлива да лишь о доме думает. А как муж, дом да дети на душе — до того ли бабе, чтобы якать? До начальства ли ей? До вмешательства ли? Она ж на тишь домашнюю надышаться не может!

    А я так мыслю — снова затрещал ореховчанин — мать да жена — сама бабья суть. Как у нас работник и воин. Только мы свою суть с детства ухватываем, да взрослыми стать быстрее хотим, а бабы в детстве остаться хотят — до последнего от своего отбиваются. Оттого волочайки да пустышки с дурами и есть. А как баба суть свою всей душой примет — ни до чего ей более. Мать вся в детях живет, жена лишь мужем счастлива да лишь о доме думает. А как муж, дом да дети на душе — до того ли бабе, чтобы якать? До начальства ли ей? До вмешательства ли? Она ж на тишь домашнюю надышаться не может!

    — ореховчанин Сенька · книга
15. «

    И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.

    И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.

    — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
16. «

    — Я так мыслю, — вернулся к разговору дьяк – бабы, они все мож и разные, а дурны. Иная от рождения дура, мотовка да волочайка. Другая приличество, вроде, знает, а жить не хочет. Детей рожать — она тебе не наседка, хозяйство вести — она тебе не служанка, рукодельничать — опять не подряжалась тебе. Что с таких проку? Живет, чтобы жизнь прожигать. Пустышка. А у иной бабы и хозяйство стоит — не придерешься, и стол — как у бояр, а все куда-то лезет. Зачем, а? Ведь дальше печи все равно не видела, а лезет. То работнику под руку с советами дурными, то инструментом втихую балуется — портит, а то приказные бумаги у тебя подсматривает. Добро, если в них от себя подпись ставить не лезет. Вот чего им нужно?

    — Я так мыслю, — вернулся к разговору дьяк – бабы, они все мож и разные, а дурны. Иная от рождения дура, мотовка да волочайка. Другая приличество, вроде, знает, а жить не хочет. Детей рожать — она тебе не наседка, хозяйство вести — она тебе не служанка, рукодельничать — опять не подряжалась тебе. Что с таких проку? Живет, чтобы жизнь прожигать. Пустышка. А у иной бабы и хозяйство стоит — не придерешься, и стол — как у бояр, а все куда-то лезет. Зачем, а? Ведь дальше печи все равно не видела, а лезет. То работнику под руку с советами дурными, то инструментом втихую балуется — портит, а то приказные бумаги у тебя подсматривает. Добро, если в них от себя подпись ставить не лезет. Вот чего им нужно?
17. «

    Брызнуло горячим да алым. Хрипом захлебнулся боевой клич. Копья трещат — как трава при пожаре. Головы отдельно от тул летят, на тебя глядят — просят о чем-то. Кони плачут, как дети без мамки. И нет бою конца: один падет — второй за него рвется, срубишь врага — друг его тебя срубит. И лежат на земле павшие да с живыми лицами, будто шепчут белыми губами:

    Брызнуло горячим да алым. Хрипом захлебнулся боевой клич. Копья трещат — как трава при пожаре. Головы отдельно от тул летят, на тебя глядят — просят о чем-то. Кони плачут, как дети без мамки. И нет бою конца: один падет — второй за него рвется, срубишь врага — друг его тебя срубит. И лежат на земле павшие да с живыми лицами, будто шепчут белыми губами: