Подборка · 15 цитат из книги

15 цитат из книги «Сергей Лифантьев (Скрытимир Волк). Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке» на каждый день

Ниже 15 цитат из книги «Сергей Лифантьев (Скрытимир Волк). Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

Другие размеры:10 13 14 16 17 20 все варианты

Герои! Выискались герои — милости прошу за наш живот да на вражьи стрелы! И нам благо, и вам – зуд геройский подунять! А больше вы ни на что и не надобны! Что же вы своих же соседей жизни учить вздумали?! Не пьянствуй, мол, не валяйся свиньей в грязи! А я на свои пью! Да валяюсь – никому не мешаю! Нет такого закона, чтобы пьяным валяться запрещал! А нет запрета – значит, мне можно! Достали проклятые!
Герои! Выискались герои — милости прошу за наш живот да на вражьи стрелы! И нам благо, и вам – зуд геройский подунять! А больше вы ни на что и не надобны! Что же вы своих же соседей жизни учить вздумали?! Не пьянствуй, мол, не валяйся свиньей в грязи! А я на свои пью! Да валяюсь – никому не мешаю! Нет такого закона, чтобы пьяным валяться запрещал! А нет запрета – значит, мне можно! Достали проклятые!
— лодочник Риги · книга
Да сбросит баба твое главенство, если ты против ее мыслей править станешь. Скажет – «не сдюживаешь», да и начнет все кроить по-своему. Ладно ли, криво ли — главное, по ее розуму. Потому и говорю. Самая бабья враль это, будто хочет, чтоб муж над ней главой был! Так что главенствуй, стрелец, да на голове след каблука вытирай!
Да сбросит баба твое главенство, если ты против ее мыслей править станешь. Скажет – «не сдюживаешь», да и начнет все кроить по-своему. Ладно ли, криво ли — главное, по ее розуму. Потому и говорю. Самая бабья враль это, будто хочет, чтоб муж над ней главой был! Так что главенствуй, стрелец, да на голове след каблука вытирай!
— киевский гость · книга
До сих пор на Волхове мы чужие. Сам ведаешь: как повоевал государь Иван Новгород, так всю знать оттуда горстью сгреб, да по всей земле рассеял, чтоб бунта от вас не знать. Тебя, вон, в Орешек занесло. Ныне в Новгороде старой речи и не слыхать почти. По-московски все бают. Шьют да кроют, тешут да строят — все на московский лад. Как в Москве все было, да больше не будет...
До сих пор на Волхове мы чужие. Сам ведаешь: как повоевал государь Иван Новгород, так всю знать оттуда горстью сгреб, да по всей земле рассеял, чтоб бунта от вас не знать. Тебя, вон, в Орешек занесло. Ныне в Новгороде старой речи и не слыхать почти. По-московски все бают. Шьют да кроют, тешут да строят — все на московский лад. Как в Москве все было, да больше не будет...
— новгородский гость · книга
Был Новгород силен, когда сидел на камне, опирался железом. А как взял за обычай спать на золоте — не стало в нем силы. Привыкли люди новгородские не в поле стоять, а откуп во всем держать. Где враг — там откупятся. Славен город, что жизни своих детей от напрасной смерти бережет. Да слаблен тот город, что во всем расчет деньгой ведет. Вот и побили ротники московские новгородских торгашей. Откупаться не пришлось — все золото Москва сама взяла. А были бы новгородцы воины — и Новгород по-прежнему бы Господином ходил, и Москва степи грозила бы, а не в гости звала...
Был Новгород силен, когда сидел на камне, опирался железом. А как взял за обычай спать на золоте — не стало в нем силы. Привыкли люди новгородские не в поле стоять, а откуп во всем держать. Где враг — там откупятся. Славен город, что жизни своих детей от напрасной смерти бережет. Да слаблен тот город, что во всем расчет деньгой ведет. Вот и побили ротники московские новгородских торгашей. Откупаться не пришлось — все золото Москва сама взяла. А были бы новгородцы воины — и Новгород по-прежнему бы Господином ходил, и Москва степи грозила бы, а не в гости звала...
— новгородский гость · книга
Брызнуло горячим да алым. Хрипом захлебнулся боевой клич. Копья трещат — как трава при пожаре. Головы отдельно от тул летят, на тебя глядят — просят о чем-то. Кони плачут, как дети без мамки. И нет бою конца: один падет — второй за него рвется, срубишь врага — друг его тебя срубит. И лежат на земле павшие да с живыми лицами, будто шепчут белыми губами:
Брызнуло горячим да алым. Хрипом захлебнулся боевой клич. Копья трещат — как трава при пожаре. Головы отдельно от тул летят, на тебя глядят — просят о чем-то. Кони плачут, как дети без мамки. И нет бою конца: один падет — второй за него рвется, срубишь врага — друг его тебя срубит. И лежат на земле павшие да с живыми лицами, будто шепчут белыми губами:
А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.
А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.
— пулеметчик заградотряда Потенин · книга
— Ничего не стало. Баба с мечом — все равно баба. Перессорилось войско. Те — доспехи одеть не хотят: у подруг такие же. Вторые воеводам своим не подчиняются — воеводы, дескать, старше, уступить должны. Третьи приказов не слушают — мол, звучат обидно. Таких вояк и первое войско разбило бы, если бы в жалость не верило.
— Ничего не стало. Баба с мечом — все равно баба. Перессорилось войско. Те — доспехи одеть не хотят: у подруг такие же. Вторые воеводам своим не подчиняются — воеводы, дескать, старше, уступить должны. Третьи приказов не слушают — мол, звучат обидно. Таких вояк и первое войско разбило бы, если бы в жалость не верило.
— Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.
— Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.
— Полковник Угоняев (Угоняй) · книга
Завернули божьи ангелы солнце за леса, небо темным одеялом укрыли. Глянули с неба часты звездочки — то угодники святые у божьего престола свечки держат, за грехи наши молятся. Месяц меж них дозором идет, как царь Давид с гуслями. Тихо в степи. Лишь ветер траву мимоходом гладит, да ночная птица пропащей душой стонет. В небе престол серебряный, там Богородица сидит, о мире человечьем печалуется. И несут ей волхвы небесные, как давно на земле, дары царские — тянут к престолу ларцы раскрытые да чаши полные, а сами слово сказать хотят — вот-вот из груди вырвется.
Завернули божьи ангелы солнце за леса, небо темным одеялом укрыли. Глянули с неба часты звездочки — то угодники святые у божьего престола свечки держат, за грехи наши молятся. Месяц меж них дозором идет, как царь Давид с гуслями. Тихо в степи. Лишь ветер траву мимоходом гладит, да ночная птица пропащей душой стонет. В небе престол серебряный, там Богородица сидит, о мире человечьем печалуется. И несут ей волхвы небесные, как давно на земле, дары царские — тянут к престолу ларцы раскрытые да чаши полные, а сами слово сказать хотят — вот-вот из груди вырвется.
Это больно. Это чудовищно больно. Но, потом муть в голове вытесняет боль и становится легче дышать. И совершенно невозможно думать связно. Было понятно одно — ничья. Не было победителей в духовной битве за людей. Его слово победило фарисеев, ничего у них не оказалось, что ему противопоставить. Их мертвых текстов и ядовитых выпадов не хватило для того, чтобы зажечь толпу на освистание пророка. Но сейчас толпа осталась у них, а его вывели из игры. Его слово оказалось равноценно десятку солдат — именно столько прислали за ним. Это повод для мелкой гордости. Но это не победа.
Это больно. Это чудовищно больно. Но, потом муть в голове вытесняет боль и становится легче дышать. И совершенно невозможно думать связно. Было понятно одно — ничья. Не было победителей в духовной битве за людей. Его слово победило фарисеев, ничего у них не оказалось, что ему противопоставить. Их мертвых текстов и ядовитых выпадов не хватило для того, чтобы зажечь толпу на освистание пророка. Но сейчас толпа осталась у них, а его вывели из игры. Его слово оказалось равноценно десятку солдат — именно столько прислали за ним. Это повод для мелкой гордости. Но это не победа.
— Иисус Христос · книга
— А так! Живет степняк у себя в Диком Поле! И гадить привык не там, где место отхожее, а там, где другими не нагажено! Первый степняк, видать, весь на колышки изошел: степь-то большая, за всю жизнь не обгадишь! Да наплодил степнячат... Те справляются! Загадят стоянку — снимут юрты, да перейдут, где еще не нагажено! И юрты ставят, как гадят — не так, как ладно, да соразмерно, а где еще не ставлено. И плевать им, что ни красоты, ли ладу, ни порядку! Так вашу Москву и перестепнячат на свой лад!
— А так! Живет степняк у себя в Диком Поле! И гадить привык не там, где место отхожее, а там, где другими не нагажено! Первый степняк, видать, весь на колышки изошел: степь-то большая, за всю жизнь не обгадишь! Да наплодил степнячат... Те справляются! Загадят стоянку — снимут юрты, да перейдут, где еще не нагажено! И юрты ставят, как гадят — не так, как ладно, да соразмерно, а где еще не ставлено. И плевать им, что ни красоты, ли ладу, ни порядку! Так вашу Москву и перестепнячат на свой лад!
— киевский гость · книга
— Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.
— Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.
— варяг Федор · книга
— Герои, — бурчит бургомистр — что геройство их — лезть, где не просят? И что с того, что ятваги уж у самых ворот полки строят? Откупились бы мы! А не пошел бы впрок откуп — и под врагом пожили бы спокойненько! Что же – не ужались бы чуть? Так нет, герой выискался – народ баламутить! За свободу, мол, да за честь! Что же теперь, умирать людям за какую-то свободу прикажете? И что это за честь такая, что ради нее теплый угол бросать, да на бой бежать? Не в карман положить, да не съесть, а туда же — честь! Тьфу! И как нам теперь с ятвагами побитыми дела вести? Всю политику погубили — герои!
— Герои, — бурчит бургомистр — что геройство их — лезть, где не просят? И что с того, что ятваги уж у самых ворот полки строят? Откупились бы мы! А не пошел бы впрок откуп — и под врагом пожили бы спокойненько! Что же – не ужались бы чуть? Так нет, герой выискался – народ баламутить! За свободу, мол, да за честь! Что же теперь, умирать людям за какую-то свободу прикажете? И что это за честь такая, что ради нее теплый угол бросать, да на бой бежать? Не в карман положить, да не съесть, а туда же — честь! Тьфу! И как нам теперь с ятвагами побитыми дела вести? Всю политику погубили — герои!
— бургомистр Риги · книга
И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.
И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.
— пулеметчик заградотряда Потенин · книга
— У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!
— У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!
— сапожник Риги · книга